Пропавшие без вести

Билли мало чем отличался от Гейба — такой же звонкий, говорливый и постоянно жестикулирующий. К тому моменту, как он и Новаки дошли до просторной столовой, выкрашенной в белый и кремовые тона, у Кастиэля изрядно болела голова от трепещущих перед глазами рук — Одли так энергично показывал все процедурные кабинеты и кабинеты врачей, что сам только мелькал перед глазами. Грэйс держалась отлично — она сияла на комплименты в свою сторону и частые шуточки от Билли, а вот Касу они были не по нраву. На мгновение он захотел очутиться в старом добром баре «У черта на рогах». Всего на миг — но желание ударило в голову, разлетевшись на миллиарды осколков о каменное «НЕЛЬЗЯ». Голосок в подсознании шептал, как больной шизофреник: «Вернутьсядомойвернутьсядомойвернутьсядомой», но каждый раз Кас затыкал его, несмотря на то, что чертовски хотелось этого пресловутого «как прежде». Как и прежде заказать темного пива с шапкой белой пены в высоком стаканчике, а, может, и что-либо более крепкого. Как прежде выхватить у Ала зажженную сигарету, зажатую в тощих, бледных пальцах, поднести ту ко рту и глубоко втянуть сизый дым, почувствовать горьковатый привкус дешевой бумаги на губах. Как прежде послушать рассказы Джуди, про себя подпевать песням под гитару, для которой орущий металл Крис специально выключал. В «У черта на рогах» всегда царил хаос, наркоманское веселье и извращенные шуточки, не слышные за невидимой стеной гитарного звука, воплей вокалиста, пьяного и истеричного смеха. Кастиэль знал, что это не его стихия, он часто об этом подумывал. Чувствовал, как мурашки по коже бегут, стоило открыть хлипкую дверцу и очутиться в Аду на земле. Кас на самом деле не хотел туда возвращаться, но всегда приходил снова. Сейчас же, стоило глянуть на маму, которая, стянув с себя перчатки, послушно следовала за Билли с легкой улыбкой на лице, желание бросить попытки и опустить руки пропадало. Кас напоминал себе: он старается не ради себя — ради матери. На себя ему плевать так же глубоко, как и на исход собственной жизни. Мама — это самое главное, для чего следует стараться, даже, можно сказать, единственное. Почему-то Кастиэль был уверен, что скончайся он завтра же, не сумев взять под контроль собственное состояние, ни Ал, ни Мэг, ни Мэнни скучать особо не будут. Возможно, они скажут «Соболезную» Грэйс, возможно, пожмут руку с негнущимися пальцами, но это будет максимум, который они нехотя проявят. Мама была достойна того, чтобы Кас постарался настолько, насколько будет способен. * * * «Звезды» были очень похожи на те больницы, в которых Кастиэль обычно лежал. Те же кремовые стены, те же идеально-белые двери с золотистыми табличками, на которых черными буквами распечатаны врач и его имя. Они были такими чистыми, что, приглядевшись, можно было увидеть нечеткое отражение, расплывшееся, как в искаженном зеркале комнаты смеха. Неясные очертания пустого коридора, блики белых стен, редкие лучи из окна. Все кабинеты докторов находились на четвертом, самом высоком, этаже, в правом и левом крыле. Они представляли собой двери, тянущиеся по бесконечному коридору в аккуратный ряд. Расстояние меж дверными проемами было до миллиметра одинаковое, все двери были чистыми и новыми, ручки иногда щелками, когда медсестры выходили и цокали каблуками по паркетному полу. Обычно на четвертом этаже царила гробовая тишина — туда редко кто заглядывал. Билли говорил, что пациенты не особо любят ходить на процедуры, а потом со знанием дела добавил: «А кто их вообще любит?» Кас был согласен — никто. У него имелся небольшой опыт в посещения таких вот процедур — и он был весьма неприятен. Не очень-то нравится, когда тебе лезут в душу, стараются ее наизнанку вывернуть и вытрясти оттуда все содержимое — даже если ничего там и нет. Психотерапия, как считал Кас, самая отвратительная процедура на свете — он готов был потерпеть стоматолога, лишь бы не посещать больше угрюмых строгих врачей с кучей морщин и громадными очками во все лицо. То, что Кас запомнил с предыдущих раз — это ледяные взгляды врачей, которые этими самыми глазами старались помочь, всматриваясь внутрь, но делали только хуже, заставляя чувствовать себя омерзительно. Маленьким девочкам, верящим в чудо, они говорили, что никаких фей нет, а того мальчика, которого не видят родители, не существует. Поэтому Кастиэль довольно смутно верил в такую помощь. На третьем и втором этаже располагались жилые палаты. Когда Новаки и Билли проходили по тихим коридорам во время тихого часа, то Одли не прекращал рассказывать что-то про их систему лечения. Кас, иногда непроизвольно заглядывая в открытые двери и замечая там лежащих на кроватях людей (причем довольно приличных кроватях, как он успел заметить), улавливал что-то по поводу их иерархии. — Сначала пациента ведут на «прочистку», а затем помещают в Белую палату, — Билли и Новаки прошли в какое-то небольшое помещение, по-видимому, холл. На противоположной стене висел небольшой телевизор, а напротив него стоял один диван и два кресла. Кас уже было подумал, что он сможет сесть, так как самочувствие ухудшалось — тошнота медленно ворочалась в пустом желудке, а голова начала чесаться. Кас изо всех сил старался скрыть, как вздрагивает при резких приступах чудовищной боли в мышцах, суставах. Поскорее бы лечь куда-нибудь, хоть на пол. Но они прошли дальше по коридору, такому же точно, как и в психлечебницах. — Итак, у нас есть три типа палат: первая, вторая и третья. Но пациенты, разумеется, всему дали свое название. Так что теперь «Первая палата» почти официально «Белая». Ну вот, в «Белой палате» запрещается носить свою одежду — здесь выдается белая форма, — запрещается общаться с другими больными, запрещается выходить за пределы комнаты без сопровождения медсестер, запрещается заводить друзей из третьих и вторых палат, так как те могут… Ммм… Скажем так, поспособствовать скорейшему срыву, во время которого человек снова начинает употреблять наркотики, — завидев кислое выражение лица будущего пациента, Билли поспешил его успокоить: — НО! Это ненадолго: как только ломка проходит, и организм приспосабливается к полному отсутствию каких-либо наркотических средств, пациента переводят на «двойку». Там уже посвободнее дышится, — ободряюще улыбнулся Одли, помогая Кастиэлю успокоиться и перестать испуганно смотреть во все глаза, явно представляя, как его привязывают к тем удобных кроватям ремешками, чтобы не сбежал. — …Там можно гулять по санаторию, можно даже по территории «Звезд», правда, только под присмотром воспитателей или санитаров. «Хм, все-таки это обычная психушка, — вяло решил Кас про себя. — В нормальных «санаториях» санитаров нет».  — …Также можно общаться с другими пациентами, посещать занятия, если вы еще не окончили школу, — после всего этого монолога опять последовала ослепительная улыбка, и Билли открыл дверь, находящуюся в самом конце коридора, которая вела в душевые. По семь дверей с двух сторон от входа. — Это душевые кабинки, туалет за соседней дверью, — отвлекся проводник, понижая голос и делая его не как у самого шикарного маркетолога в Америке. Но он быстро исправился: — Далее следует третья палата, туда пускают лишь тогда, когда больной выйдет из депрессивного состояния и будет отдавать отчет своим действиям. А вообще, выпуском на «тройку» у нас Винчестер занимается, так что все вопросы к нему. На «тройке» можно носить свою одежду, выходить гулять без присмотра медсестер и даже… уходить в увольнительные! Ну, кажется, все сказал. Сейчас я покажу Касу, где ему следует переодеться в нашу униформу, а позже отведу в его палату. Так что, думаю, можете прощаться. Я пока узнаю, когда его можно будет отвести на «прочистку» и другие обследования. Билли улыбнулся Грэйс, после чего откланялся и быстрым шагом преодолел весь тихий коридор. После того, как цоканье его каблуков сошло на «нет» где-то на лестнице, миссис Новак кинулась сыну на шею, стискивая в кольце рук и утыкаясь носом в плечо Касу. Тот мигом положил руки маме на лопатки, мягко прижимая к себе.  — Пожалуйста, Касси, скажи, что постараешься, — дрожащим голосом взмолилась она, стараясь сдержать слезы, что у нее не очень-то хорошо получалось. Кас сильнее стиснул маму в объятиях, вызывая у той тихий вздох.  — Я постараюсь, ма, — честно сказал он, сжимая губы, чтобы не сказать «наверное». Главный его стимул — это мама, ее улыбка, ее похвала. Это стоило так много, что вряд ли Кас когда-либо найдет этому цену, потому что ее не существует.  — Я буду заезжать к тебе и позвоню этим вечером, хорошо? Ох, мой мальчик, как же я не хочу тебя отпускать, — она отпрянула, продолжая улыбаться, пока ее синие глаза блестели в свету лампочек. Грэйс еще раз сильно обняла сына, пока Билли подходил к ним, улыбаясь.  — Ну, мэм, пора! — возвестил он, потряхивая какими-то документами перед глазами миссис Новак.  — Пока, дорогой, — она мягко провела ладонью по гладкой щеке сына, чуть впалой, и повернулась к Одли. — До свидания, Билли, — вежливо улыбнулась Грэйс, утирая рукой слезы, которые чуть размазали тушь, образовывая черные дорожки на щеках. — Что ж, Кас, дерзай! * * * Они вместе последовали по коридору на четвертый этаж. Все это время Билли насвистывал какую-то песенку, продолжая улыбаться. Не здесь ли самые жизнерадостные люди работают? А может, они все сумасшедшие, шизофреники, которым только и смеяться хочется? Если нет, то, вероятно, они близки к такому состоянию. Одли привел Каса в небольшую комнатку, походящую на подсобку. Он закончил песенку на высокой ноте и наклонился, чтобы взять униформу нужного размера. Между делом, Кас оперся о дверной косяк, морщась, пока парень этого не видит. В руке снова больно кольнуло, и он резко схватился за локоть, кусая губу, чтобы не издать резкого вздоха.  — Зря ты не сказал, что тебе плохо, — послышался серьезный голос Одли. Тот продолжал стоять спиной, ковыряясь в ровных стопках с одеждой. — Нужно поторопиться, пока боли не усилились. Я попрошу мистера Берта, он даст тебе обезболивающее. Думаю, ты знаешь, что «прочистка» — сущий ад? Разумеется, Кас это знал! Он это знал как никто другой. Он был на этом далеко не единожды, и он прекрасно помнил свое паршивое состояние. Кас сглотнул, увлажняя пересохшее горло — ему и правда плохо. Если бы три дня назад он не покурил марихуаны, то ломка уже сошла бы на «нет», оставляя за собой дерьмовое настроение. Но она возвращалась снова и снова. Немного, совсем чуть-чуть — лишь слегка тошнило. Мышцы покалывало, по сравнению с предыдущим разом, это просто ничто. Но это не значит, что Кас чувствовал себя прекрасно.  — Знаю, — охрипшим голосом подтвердил он, глядя в пол. Одли повернулся к нему, выдавая нужную одежду. — Думаю, обезболивающее пока не понадобится. Мне не настолько плохо. Просто чуть тошнит.  — Хм, — сказал Билли, взгромождая на уже имеющуюся стопку одежды три полотенца. — Как знаешь, парень.  — Откуда ты узнал, что?.. — Кас робко замолчал, усердно разглядывая узор на полотенце.  — Ха, спрашиваешь, — легко сказал Билли. — Я тут не первый день, чувак. За версту чую. Вижу, что выглядишь дерьмово. Так что давай поторопимся, идет? Марш переодеваться и на «прочистку»! Кас ничего не ответил. * * * Благо, переодеться удалось быстро — уже спустя пятнадцать минут Кас был приведен в палату, в которой должен был провести ближайшие полтора месяца как минимум — это со слов Билли. Он оглядывал новоиспеченную спальню — просторное, почти пустое, если не считать кроватей, помещение, с бежевыми стенами и белоснежным потолком. На окнах висели легкие прозрачные шторы воздушно-голубого оттенка, которые легонько подрагивали, когда из слегка приоткрытой форточки дул ветерок. Кровати были достаточно широкие, чтобы можно было спокойно выспаться, но дверь была наполовину стеклянной — специальное окошко было предназначено для врачей, которые, в случае осложнений, могли прийти на помощь в любой момент. Это Касу не особо нравилось — быть как на ладони, когда совершенно нет личного пространства. Но это еще что по сравнению с тем, что его переодели в белую хлопчатую униформу, и вскоре должна была прийти медсестра, которая отведет его на самую ужасную процедуру в мире, а после привяжет к кровати. В прямом смысле этого слова.  — Ты будешь жить здесь с Эй-Джеем, — сказал Билли, когда они зашли в палату. Кас увидел на кровати в углу, стоявшей прямо напротив нового спального места Каса, парня в такой же точно униформе, как и у него, только цвет был ярко-желтый, как фломастер в детских наборах. — Он у нас только поступил, как и ты. «Прочистку» уже прошел. Эй-Джей, у тебя новый сосед! Эй-Джей, до этого сидевший к ним полубоком и разглядывающий погоду за окном, повернул голову и улыбнулся — немного безумно, если признаться честно. Кас неловко помахал ему рукой, и парень ответил тем же. Эй-Джей был брюнетом с такими же растрепанными волосами, как и у его нового соседа. Кас посмотрел на парня, встречаясь с его глубокими карими глазами, отливающими шоколадом. Он был бледный, и впалые щеки добавляли в образ тощего наркомана еще большей убогости, чем было на самом деле. Кас видел, как на нем висит желтая рубашка, тонкие руки казались еще тоньше, чем у Каса. У него, по сравнению с новым соседом, еще оставались мышцы, которые были не такие рельефные, как у здоровых от зависимости людей, но все же были. Эй-Джей помахал рукой, и Кас увидел его длинные пальцы с выпирающими костяшками.  — Привет! — немного громче, чем нужно, сказал парень, пока Кас прижимал к себе выданные полотенца — три в стопке: для лица, для всего тела и для ног. Хотя Кас упрямо считал, что ему это вовсе не нужно. Но так принято, — сказала медсестра Джо, миловидная блондинка с завивающимися волосами. — Круто, будет с кем поболтать!  — Да уж, — как можно более дружелюбно отозвался Кастиэль, но вряд ли у него это получилось достаточно хорошо — тот по-прежнему чувствовал себя неловко и был похож на юную особу, которая постоянно краснеет при вступлении в новый коллектив. А какой здесь был коллектив? Куча отбросов — вот и все. Такие же пропавшие неудачники, как и он сам, обманывающие матерей, отцов, своих опекунов, друзей, возлюбленных, себя. Кас не хотел здесь оставаться, но должен был — пора привыкнуть, что он ничем не лучше хотя бы того самого Эй-Джея. А, может, даже хуже.  — Ну, вы тут разбирайтесь, потому что сейчас придет Гейб и отведет тебя на «прочистку», — сказал Билли, прерывая тишину неловкости, воцарившейся сразу после того, как Кас ответил. Его голос звучал неловко и неудобно, и Одли решил, что лучшим будет вмешаться. Он, по крайней мере, надеялся, что эти двое найдут общий язык — кто знает, сколько времени им придется проваляться здесь в компании друг друга. Худшее, что можно пожелать — это неудачный сосед по комнате, с которым ты вынужден жить долгое время. — Пока что его нет, можете познакомиться. Надеюсь, ты поел утром, Кас? Потому что на ужин ты уже не попадаешь. Вот черт, уже пять вечера, — Билли бегло глянул на часы, сверяясь с тем, когда должен был прийти мистер Спейт. — Мне пора. До встречи, Кас. И удачи, она тебе пригодится, — с этими словами Одли вышел вон, и его белоснежный халат развевался по ветру, как два паруса. * * * Когда Каса только пустили в комнату, он просто упал на постель, так как усталость была чудовищной — с его-то состоянием Кас был похож на старого деда. Бессилие ощущалось на кончиках пальцев, то, как их покалывало. Глаза слипались, хотелось пить, спать, хотелось домой. Это место было чужое, стены давили на башку, мозги кипели. Нет ничего лучше дома! Нет ничего лучше дома. Эй-Джей смотрел на него внимательно, видя себя, как в отражении, и переводил взгляд снова на ветер за окном, на то, как деревья гнулись под натиском стихии. Всех пациентов, вышедших погулять, начали заводить в помещения, так как хмурые и тяжелые тучи на небе говорили о приближении бури. Когда низко сидящее солнце окончательно и непроглядно скрылось за темно-серой пеленой, первый раз мигнула молния. Первые этапы «прочистки» всегда жутки — Эй-Джей знал это на личном опыте; не только испытывать это на себе — находиться рядом во время мучений другого наркомана страшно. Потому что хоть раз, испытав нечто подобное, сразу начинаешь представлять, как ему больно, мозг играет злую шутку и начинает посылать резкие, как удары молнии, боли по мышцам. Они были не так болезненны — как покалывание от иголок. Когда Кастиэль пришел после осмотра доктором, он уже был практически никакой — Эй-Джей это заметил лучше, чем Билли. Кажется, Кас начинал испытывать усталость уже по приезду в санаторий, как только увидел его белые стены. Касу сделали прочистку спустя полчаса безвылазного прозябания в палате. Вернувшись, он лежал, стараясь избавиться от искушения свалиться на пол и кататься по нему, как делал это дома, и появляющиеся на коже синяки чуточку отвлекали от судорог в мышцах. Эй-Джей все это время наблюдал за ним, иногда вставляя реплики тихим, глухим голосом, хриплым от курения, которым он промышлял.  — Скоро все будет в порядке, — шептал он как в бреду, продолжая пялиться в окно. Он заговорил только спустя два часа, и Касу казалось, что Эй-Джей не спал — в любом случае он делал это в полусидячем положении. — Когда мы выйдем отсюда, все будет круто, — продолжал парень, покачивая своей костлявой рукой в воздухе. — Снова будет фестиваль хиппи… Мы все там будем. И я. Травка, выпивка, песни… Ты был когда-нибудь на семинаре? Я был. Кас почти его не слушал — лишь обрывки фраз, какие-то неясные окончания, словно оторванные листочки. Большую часть внимания он заострил на собственной боли, режущей тупым, ржавым ножом прямо поперек тела. Кас помнит, как ночью его привязали руками к кровати, чтобы не упал на пол. Когда Каса привезли в его палату, он едва мог чувствовать себя живым: начался только первый этап «прочистки», и он действительно отвратительно это переносил: боли в мышцах и суставах заставляли корчиться и стонать от боли, заглушая бормотания Эй-Джея со стороны соседней кровати, который эти пытки уже прошел. Было ужасно чувствовать это все: как красными ручейками лилась кровь из носа, мешающая дышать, как дрожь колотила во всем теле, которая была похожа на разряды тока, как ужасная потливость увлажняла простыни, как мучила на протяжении суток бессонница, не собираясь уходить без боя. У Кастиэля была одна-единственная мечта: по воле волшебства оказаться в «У черта на рогах», купить у Аластара дозу, хотя бы самую маленькую, чуточку, и вколоть себе, чтобы стало хоть немного легче. Ничего не хотелось кроме этого, и настроение было ужасное. Апатия то посещала его, то оставляла на растерзание депрессивному настроению на протяжении всех суток. Когда боль уйдет? На второй день Кас чувствовал себя менее ужасно, поэтому мистер Берт значительно сбавил количество обезболивающего. Кастиэль старался уговорить его, наоборот, увеличить дозу, но этого у него не выходило. Он старался убедить, что боялся первого этапа «прочистки» даже больше, чем ломки, которая его жгла. На третий день Кас мог отвечать на вопросы Эй-Джея Картера и у них даже получился кое-какой разговор. О наркотиках, конечно. Картер просто бредил ЛСД и хиппи, постоянно рассказывал, как поедет на фестиваль и будет играть на гитаре в кругу около костра песни о неизбежном будущем. Кас зачастую просто слушал его, почти не принимая участия в диалогах, но порой завязывался разговор. Это было лучше, чем просто гнить в тишине.  — Я как-то раз был на их фестивале, кажется, в 2012, — продолжал бормотать Эй-Джей, пока Кас глядел в потолок. Того уже давненько отвязали от кровати, и он мог спокойно развалиться на ней, иногда морщась от приступов боли. — И тогда там встретил одного парня, ему было двадцать восемь, а мне только пятнадцать. И тогда он научил меня нескольким песням перебором на акустике, и я впервые попробовал ЛСД. Я уже не помню, как звать того мужика, но помню, что он дал мне кислоту после того, как мы трахнулись. Все так смутно. Ничего не помню, но помню, как меня накрыло. Все исказилось, и я потел, как в бане. Но это было круто, — вяло закончил Картер и слабо улыбнулся. Кас повернул голову, чтобы посмотреть, как тот молча пялится в окно.  — А что с тем парнем? — тихо спросил Кас, разглядывая профиль соседа.  — Ну… Кажется, его посадили, — усмехнулся Эй-Джей. — По крайней мере, мой отец выбил из него все дерьмо, — Кас тоже улыбнулся на это. — А ты что? Ты на чем? Улыбка померкла, как только Кас услышал это. Ему меньше всего хотелось думать о собственной зависимости и о том, как он попробовал наркотики — как порушил не только свои планы, мечты, надежды, но и своей матери, одной-единственной наиглупейшей ошибкой.  — Да… Как-то раз забрел не в тот бар, — отмахнулся он, снова принимаясь разглядывать потолок. Он был идеальный, без трещинок и желтых пятен. Лишь иногда причудливые синие круги прыгали перед глазами, но стоило моргнуть — и они пропадали. — Морфин. Иногда по мелочи макивару, коду или марихуану беру, но когда совсем невтерпеж. Поскорее бы отсюда свалить.  — Ничего, Дин тебя на место поставит, — рассмеялся Картер, но как-то невесело, что ли, натянуто, как включенная кукла, говорящая механическим голосом «Мама! Мама!». По-видимому, не один Кастиэль понимал, на что идет, позволив себя сюда пихнуть. — У меня тут друг лежал, говорит, Винчестер прям борец за здоровье.  — Это тот, который будет собрания проводить? — вяло поинтересовался Кас, хотя ему было вовсе все равно. Кто там будет проводить — Билли, Гейб или этот вон… Дин. Отвратительное настроение способствует апатии — для Кастиэля все присутствующие здесь учителя по улучшению души на одно лицо. Это как еще одна психушка. Просто условия лучше, вот и все.  — Мхв, — Эй-Джей неопределенно качнул головой. — На самом деле это только называют «собрание». Чтобы звучало не так дерьмово. На деле это обыкновенная психотерапия. Знаешь… Как встреча анонимных алкоголиков. «Здравствуйте, нам, конечно, не насрать на вашу проблему, простите, из-за чего вы колитесь? Ааа, все понятно, довольно распространенная проблема! Мы благополучно положим на вас хуй!»  — Звучит оптимистично, — поддакнул ему Кас, предвкушая очередные терзания мозга ненужными мыслями о предстоящем лечении. Они его отяжеляли, заставляли терзаться. Что он скажет этому самому Дину? «Из-за чего вы колитесь?» — «Потому что я чертова размазня!».