Пропавшие без вести

Кастиэль считал минуты до того момента, когда он наконец-то сможет вернуться домой. Часы в санатории тянулись медленно, вяло, как мед, стекающий с ложки в чашку с холодным чаем. Дни были похожи один на другой: подъем, обед, посещение психиатра Чака, сончас, свободное время, ужин, просмотр телевизора в холле, отбой. Прием лекарств строго по расписанию. Касу их почти что не прописали, а у Картера было полно: и зелененьких, и желтеньких, и беленьких. От такого количества даже Касу становилось не по себе; глядя, как Джей залпом выпивает каждую пилюлю, не морщась, становилось плохо. Касу же прописали лишь антидепрессанты, который он с недовольством, но пил. Он не считал, что находится в депрессии и часто говорил это Чаку, но тот уверял, что знает гораздо лучше. С этим Кас спорить не мог — медицинского образования он не имел. Тем не менее, он упрямо старался убедить врача, что ни в коем случае не нуждается в каких-то таблеточках, и что никакой «апатии к жизни» у него нет — просто период после такого количества времени, проведенного на иголке, находит отражение в его дальнейшей жизни. Но сколько бы он ни спорил, переспорить самого себя было невозможно: Кас все больше и больше убеждался, что вовсе не интересуется тем, что будет завтра, или тем, что было вчера, и вскоре даже случай с ЭйДжеем, момент их неудавшейся нежеланной близости, забылся, стирая даже немой стыд. Вылечится или нет — ему уже все равно. Кас просто хотел домой, в свою комнату, заваленную хламом, в свою постель, широкую и скрипящую, если на ней долго ворочаться, к небольшому ящику-телевизору, заедающему ноутбуку, одиноко спящему под грудой запылившихся учебников. Не было разницы, пойдет Кас сразу по приезду в родной город к Алу или же останется верен данному слову — главное поскорее уехать домой. Дин созывал их на собрания три раза за неделю — понедельник, среда и суббота. Во вторник, по мимолетным объяснениям Билли, он делал какие-то отчеты и составляет неведомые Кастиэлю графики; в четверг бегал по всему санаторию, чтобы собрать пациентов с «двойки» и «тройки» на учебу; в пятницу и воскресение Дина не было в «Звездах» — он отсыпается допоздна у себя дома, проводил время с семьей, возможно, любимой девушкой — Касу было это неведомо. Он даже не был уверен, хочет ли знать наверняка. Рассказы, что у кого-то жизнь прекрасна, иногда доводили его до ручки, и он понимал, что антидепрессанты — маленькие противные таблеточки — очень даже и кстати в его случае. Вся проблема была в том, что у него не было никакого случая, и он — лишь отребье ситуации. Он плыл по течению маленьким бумажным корабликом, надеясь, что кто-то поднимет и направит по другой речке, или хотя бы поможет оплыть вон тот страшно шумящий водопад, торчащие из воды толстые ветви, как руки. У Дина, наверное, была хорошая жизнь, если он решил помогать таким безнадежным людям, как Кастиэль или Джей; наверное, у него и отличный отец имелся, и красавица-мать, младший брат или старшая сестра. Наверное, он был счастлив; он улыбался, когда его телефон разражался душераздирающим воплем электрических гитар, возвещая о звонке, потому что у него было, от кого ждать звонок и куда перезвонить. У Дина была очаровательная, по мнению Кастиэля, машина; он видел ее пару раз, но сразу же отметил ее человеческую стройность, изящность, блеск, на какие способна только обаятельная дама самых высших кругов. Черная, сверкающая лакированным корпусом на скупом солнечном свету, Шевроле Дина обычно останавливалась под окнами палаты Каса и Джея; по утрам даже можно было уловить ее приятное бормотание. У нее была бежевая обивка на сидениях, тонкий руль. Иногда Кас, глядя в окно, изучал ее номера, смотрел, как блики играют на ее капоте, крыше, багажнике. Дину шла такая машина: по-своему мужественная и в то же время женственная. Изящная, плавная, но выглядящая вполне воинственно. Дин приезжал на ней и уезжал, а Кас все смотрел и смотрел в окно, надеясь взять вот так же и уехать. Прошло целых бесконечно долгих две недели. Кастиэль начал привыкать к этому месту, даже сблизился с парочкой пациентов. Утром он желает улыбчивой Джо доброго утра, глядя, как та порхает на крылышках сладостной любви, и как она улыбается, стоит в поле ее зрения появиться Билли. Выходя в столовую, Кас кивает Лорейн и подсаживается к ней за столик, чтобы выслушать поток ее неразборчивых слов, не всегда связанных по смыслу, и иногда чувствует, как мягонькая ладонь Кроули взгромождается на плечо, а сам Кинг смотрит так, будто знает секрет, о котором больше никому неизвестно. Понемногу Кастиэлю даже начала нравиться атмосфера сплоченности этого места, где все — одно целое, все здесь равны, все грешны и порочны. Майкл с ЭйДжеем не прекращали ораться, ссориться и бесконечно спорить. Они все время садились рядом, как только попадалась такая возможность, и говорили без умолку. Каждый — о своем, но вместе все сливалось в одну большую ссору, ругань и удары по столу. Майкл не любил, когда ему перечат; Джей ненавидел, когда с ним не согласны. В итоге они представляли собой парочку идиотов, никак не желающих друг друга покинуть. Кастиэль вынужден был выслушивать жалобы Картера, и ему это даже нравилось. На советы больше вообще не подходить к Хиллу, Джей молчал и ничего не отвечал. Он вроде бы и хотел фыркнуть, но передумывал и шел убеждать непутевого панка, что жизнь — это большое солнце. Грэйс звонила по несколько раз в день — тогда, когда ей было позволено. Она все время рассказывала о том, как соскучилась по Касу и как ждала его скорейшего возвращения — конечно, сразу после того, как он придет в норму и прекратит губить свою жизнь таким медленным, мучительным способом. Кас терпеливо выслушивал рассказы о работе, о том, что пару раз заходила Мэг, спрашивая, как у Кастиэля дела, но никак не решалась взять номер телефона санатория и позвонить самой. Кас бы не хотел терять Мэг, потому что она была его другом, но он понимал, что рано или поздно их пути все равно разойдутся. Может, совсем даже скоро. Разговоры с матерью вгоняли его в тоску. Тем не менее, «все хорошо, — говорил себе Кас. — Все супер». Джея рвало всю ночь, и Кастиэль, сам того не ожидая, жутко беспокоился. Он проснулся от низких сонных стонов на соседней кровати, слышных, как через пелену воды. По мере того, как Кас выпутывался из своего забытья, он все отчетливее и отчетливее слышал слабые немощные хрипы. Нога нервно дернулась, и Кас открыл глаза — мрак. Он ударил по непривыкшему зрению и окутал своим одеялом. Холодно. Прислушавшись, Кас постарался уловить малейшие отзвуки в палате, и снова натыкался на слабое сопение. Немного поразмышляв, он не мог не задать наитупейший в мире вопрос: «Эй, ты чего там?», который ко всему прочему получился еще и очень небрежным, неловким. Даже робким. Голос со сна хрипел и был совсем сиплым, неслышным. Казалось, даже сам Кас его плохо распознал. Он больше был занят осознанием происходящего, вопросами самому себе: не снится ли ему, и если снится, то пора бы уже просыпаться: наверняка, под окном гудит только что подоспевшая Шеви с Дином за рулем. Пора заступать на свой пост — график выработался за полторы недели, как будто действительно что-то значил — охраняя машину подобно верному псу. Звуков не повторилось, вообще ничего не повторяется, разве что за окном громко-громко каркнула ворона, после чего, расправив черные крылья, взмыла в черное ночное небо. В голове кометой мелькала догадка о том, что ему, возможно, показалось, потому как вокруг все заглохло, словно ничего никогда и не происходило, как в замедленной съемке. Стал слышен ветер за окном, но в комнате, в коридоре, везде стояла абсолютная тишина, глухая, давящая. Она угнетала, давя, словно большой-большой булыжник. Словно покрывало она накрывала, скручивая, душа. Касу резко захотелось включить свет. Сработал заложенный инстинкт. Когда он был маленьким, папа пугал его историями о Бугимэне, якобы живущем под кроватью или в чулане, который приходит по ночам, заглядывает под одеяло, возвышаясь щуплой фигуркой над кроватью, и забирает хорошие сны — все-все до единого. Как будто он посылает темноту в твое подсознание, которая, как чума, расползалась повсюду, и мысли, сами того не ведая, крутятся вокруг мерзких ужасов. Самый большой страх Кастиэля — это темнота, ее гулкий мрак, немая слепота; в темноте может быть все, что угодно. От маленького гномика с киркой на плече до Тонкого Человека, вышедшего из ближайшего леса. Поэтому, когда Кас был маленьким, и его укладывали спать, предварительно рассказав сказку и закончив ее таинственным: «А к тем, кому не спится, приходит… Кромешник!», он старался ни за что не открывать глаза с наступлением полной тьмы. Лучше зажмуриться и юркнуть под одеяло — так и уснешь легче, под шум собственного сердцебиения, и ничего не заметишь, никакого движения в комнате, фигуры, выросшей прямо у кровати. И когда Касу все-таки становилось страшно, по-настоящему, до чертиков, он не мог удержаться и судорожно не прыгнуть к прикроватной тумбочке — нажать с тихим щелчком на пультик на белом проводе и включить тусклое мерцание настольной лампы. Когда разливался ее желтый мрачный свет, Кас мог оглядеть пространство рядом с собой и убедиться, что никакого Бугимэна нет, или же он просто растворился в желтоватом подсвете; и это просто стул, на который небрежно брошена его одежда. И на самом деле Тонкий Человек не выходит из лесу — он живет в самой чаще, там, куда не пробивается солнечный свет, куда крысы срать не ходят. И Кас успокаивался. Поэтому, когда он открыл глаза, встретившись лишь с кромешной темнотой и полным отсутствием каких-либо звуков — если не считать воя ветра за окном, разумеется, — он сразу же ощутил липкий страх, слабо нарастающую панику. Это все родом из детства — из страшилок, рассказанных у костра в лагере, который Кастиэль ненавидел посещать, слушая хруст веток, видя неровное, колыхающееся мерцание пламени, ощущая опаляющий жар; из папиных пугливых шуточек, что он испускал, когда сын не желал ложиться спать вовремя: «Придет злой Бугимэн и сожрет твои хорошие сны! Все, до единого». Это оттуда, куда Кастиэль давным-давно забыл дорогу — из отчего дома, из маленькой постельки с динозавром на спинке кровати. Джош белозубо улыбался, корчил рожицы и все время твердил: «Будешь плохим мальчиком — и Кромешник поднимется из-под койки!». Кас верил: все верили. Поэтому с головой нырял под одеяло, обнимал коленки — худые, ободранные — и притягивал их к груди. Ближе, ближе, стараясь сжаться до размера молекулы. «Придет Бугимэн — и заберет твои хорошие сны!» Кастиэль до сих пор боится открывать глаза по ночам. Когда Джей испустил первый рваный вздох, тот донесся до Каса легким дуновением ветерка. Как издалека, как будто из другой комнаты, а не из-под одеяла на соседней постели. Матрац скрипнул, прогнулся — Картер ворочался, крючился. Его худая фигура, острые плечи рельефом выделялись на смытых в темноте границах кровати. Затем он всхлипнул и что-то бессвязно пробормотал — тогда Кас услышал его издыхания. Он по привычке ринулся было к тумбе, с паникой в глазах, с просыпающейся в глубине его сущности фобией, и лишь когда напарывается на пустую гладкую поверхность, уронив одинокий стакан, расплескав его жалкое содержимое по полу, понимал, что сейчас его единственный выход — это включить большой свет. Кас чувствовал себя слепым котенком, который тыкается о всевозможные предметы комнаты, а мама ушла на прогулку. Вскочить и прыгнуть к двери, чтобы дотянуться до выключателя — большое дело. Почему-то Кастиэлю чудилось, будто все сон, и, по всем законам жанра, сейчас что-то случится; встав с койки, он не сумеет сделать и пары шагов — лодыжку сожмут чужие пальцы, холодные, как февральский снег, тонкий, костлявые, сдавят до хруста и с силой дернут под кровать. Там — пустота. Никто не знает, что дальше. Никто еще не рассказывал.  — Джей? — шепнул Кас в темноту, надеясь быть услышанным, но до него доносится лишь слабый вздох, рваный и сиплый. Как из могилы, из ямы, засыпанной землей. — Джей? — повторил Кас убедительнее, даже, наверное, громче — он не мог разобрать за шумом собственного сердцебиения. Картер не ответил и остался все так же нем. Раз, два, три, четыре — Кас считал про себя секунды, сколько осталось до того момента, пока он не вскочит и не вылетит на всех парах вон из палаты. Это был страшный сон, но чей: Каса или ЭйДжея? Спертый хрип разрезал тишину, как тупой клинок, когда Кас, словно бой часов, услышал в подсознании: тридцать восемь.  — Кас… — донеслось болезненное с соседней кровати, а за ним — мерзкие звуки: Картера вырвало. Именно тогда Кас наконец вскочил и, преодолев все свои скрытые страхи, метнулся к включателю. Щелкнув им, он на миг ослеп — такая яркая была лампа, залившая комнату своим белым светом. Джей согнулся в три погибели и, наклонившись над самым краем кровати, едва удерживал себя на руках, чтобы не рухнуть в собственную рвоту, расплывшуюся отвратительной смесью по полу. Картера била страшная крупная дрожь, его плечи тряслись, словно от всхлипов, и тело содрогалось от рвущего легкие кашля. Кас растерялся.  — Черт, приятель… — пробормотал бессвязно он, все еще во все глаза пялясь на корчившегося в приступах боли соседа. Его желтая униформа оказалась заляпана противной жижей, лицо приобрело неестественно бледный оттенок. Даже какой-то желтоватый, как у трупа. Колючий холодок рвал пятки, голые ступни, штаны сползли с бедер, держась лишь на завязках, и путались мешками, но Кастиэль не обратил на это внимания. Он не мог понять, что делать: бежать, звать на помощь или просто оттащить Картера от края кровати, после чего крикнуть из коридора Молли — она сегодня стояла на посту. Но ноги будто прилипли к полу, и было их уже не отодрать. Кас во все глаза смотрел на то, как Джей едва ли удерживался от падения, его темные, казалось, особенно сильно спутанные волосы спадают на покрытые испариной лоб и виски, прилипая к ним прядями, извивающимися на его белой коже, как змеи. Не зная, что делать, Кас ринулся к Джею, стараясь вскарабкать того обратно на постель. Только коснувшись соседа, Кастиэль понял, что того била лихорадка, он весь горел. Слабо упершись в грудь Каса тощими руками, крупно трясущимися, Картер постарался отстраниться от соседа, не до конца понимая, кто это.  — Джей, это я! — рвано сообщил ему Кас, вцепившись в него со всей силы. Красные пятна от тонких пальцев расплылись на пепельной коже Картера. — Чувак, давай, вставай, ну… Слышишь меня? Не отключайся, давай! Черт… Последнее слово Кас протянул особенно отчаянно. Кое-как взгромоздив соседа на его кровать и старясь хоть чуть-чуть унять его дрожь, Кас несколько раз чертыхнулся себе под нос.  — Боже, нет, — зашипел позже Картер и сильнее впился в плечи Кастиэля, который уселся рядом. Темно-карие глаза были широко-широко раскрыты, и Касу не пришлось долго думать, чтобы понять: он под приходом. Это было ясно и без тщательного осмотра. Его зрачки разнесло на всю радужку, как воронку после взрыва. В его взгляде было так много животного ужаса, отчаяния, что Каса передернуло. — Нет, только не это… Нет, Господи… Нет, пожалуйста, Господи Всемилостивый, нет, нет, нет… Я не сделал ничего плохого!.. — Джей на секунду вырвался из цепкого захвата соседа и безуспешно постарался слинять вон из кровати. Он таращился на пространство позади Каса, он что-то там видел, что-то страшно-ужасное, что-то кошмарное. Что-то, что в кошмарах Каса предстало бы мерзким Бугимэном. — Уйди, Боже, нет! Уйди, уходи, проваливай! В тот момент Кас почувствовал настоящий страх: он расплывался по его сущности, как деготь в бочке с медом. Кас, глядя в глаза Джея, почувствовал, как его самого пробила крупная дрожь. «Передозировка, передозировка, передозировка…» — билось в его мыслях, как билась в клетке только что пойманная мышь. Из уголка рта Картера показалась струйка чего-то белого, и вскоре Кастиэль понял, что это была пена. Кас слабо почувствовал, как кто-то обнимает его со спины и оттаскивает от кровати парня. Сильные руки, обвившись вокруг тела Каса, поперек груди, были теплыми, знакомыми. В палату ворвались пара санитаров, в коридоре послышалась возня — другие пациенты, заслышав шум, выползли из своих нор-палат и стали узнавать, что к чему. Кастиэль не мог отвести взгляда от ЭйДжея: его подбрасывало на койке, он истошно вопил, захлебывался выделениями изо рта, в рвоте, перемешанной с пеной. Вскоре ему будет совершенно нечем блевать.  — Т-ш-ш, — зашептал на ухо чей-то голос; на задворках подсознания, где-то там, глубоко-глубоко, Кастиэль узнал голос Дина. Дин оттащил его подальше, чтобы дать пространство подоспевшим врачам.  — Проверьте пульс… ритм сердца… зрачки расширены… передозировка наркотиками… Кас слышал все, как сквозь преграду, в ушах шумело. Он никогда не видел такой страшной ломки. Он никогда не видел чьей-то чужой ломки. Дин баюкал его, что-то шепча:  — Все будет в норме, обещаю, твой друг не пострадает, — но Кастиэль не мог точно понять. Теплый кокон из рук Дина согревал его, давая понять, что он в безопасности. Кас не смел моргнуть. Он смотрел в одну точку, даже когда Джея начали вывозить из палаты на носилках. Его взгляд был прикован к чему-то за спинами санитаров. * * * Дин засиделся опять допоздна. Поначалу он просто хотел переждать разбушевавшийся ливень, который колошматил в окна, как бешеный, и сквозь залитые водою стекла Импалы было ничего не видно, а после Дин с головой погрузился в какую-то книгу, вытащенную у Гейба со стола. Тот давно отчалил домой, в свою пустую, холодную квартиру, в которой лишь тишина и ничего больше. Но Спейт отчаянно хочет ее преобразить и поэтому все время включает музыку на полную катушку, словно стараясь убедить себя, что не один, что кто-то здесь есть. Дин пару раз был у Гейба в гостях, они осушили по три бутылки пива и уснули кое-как: Дин на полу в неудобной позе, Габриэль, как хозяин, почетно на диване. К утру у обоих затекли все части тела, и они долго не могли подняться на ноги. Больше Дин обещал самому себе не нажираться в одиночестве, где единственная компания — это Гейб, который болтает и болтает, болтает и болтает, болтает и болтает без умолку. Билли свалил куда-то с Джо. Дин долго отговаривал Харвелл идти на встречу с этим авантюристом, но в итоге был удостоен лишь высокомерным хмыком и обиженно задранным носиком — Джоанна упрямо не могла понять, почему лучшему другу не нравится ее выбор, и почему он так отчаянно старался развести их с Одли. Не то, чтобы Билли был совсем уж плох: скажем так, он был жутким бабником и вряд ли когда-нибудь что-либо изменит это, даже женитьба, появление детишек и приближающаяся старость, стучащаяся в двери. Джо была не такой уж и ветреной недоверчивой девушкой; она изо всех сил старалась подражать матери и казаться строгой, сильной и независимой. Но под коркой всей этой далеко неженственной дребедени, как у любой девушки, даже миссис Эллен Харвелл, скрывалось что-то чуткое, ранимое, по-девичьи хрупкое, что очень легко обидеть или сломать. Дин боялся, что, разрушив ее кристаллик внутри, Билли уйдет, а Джо будет обязана пережить то, что переживет в любом случае: картину, как Одли обнимается уже с другой девушкой и ведет ее в ресторан. Дин будет в свою очередь обязан выслушивать ее захлебывающиеся рыдания. Ему это не явно понравится. Когда на часах было уже два ночи, а дождь смилостивился, Дин встал из-за стола и, сменив белый халат на кожаную куртку, вышел из кабинета. Закрыв за собой дверь на ключ и тщательно проверив, заперт ли замок (привычка), Дин медленно пошел по пустым коридорам-туннелям. На посту сидела Молли — ее каштановые кудри спадали на плечи, глаза, уставшие, прятались за стеклом очков в толстой черной оправе. Дин ей кивнул, улыбнулся и потянулся к журналу.  — Отлично выглядишь, Мол, — дружелюбно оценил Дин, ставя подпись в специальной клеточке. Молли залилась краской, опустив орехового цвета глаза в стол, и, изогнув тонкие накрашенные губы в робкой улыбке, пробурчала «Спасибо». — Я думал, сегодня в ночную Кэрри.  — Я тоже так думала, — тоненько ответила Молли, забирая журнал обратно. — Но ее кошка рожает, так что я… Согласилась ее заменить… — ее голос смущенно подрагивал, и она постоянно запиналась, не смея поднять на Дина взгляд. Ее пухлые щечки залились румянцем пуще прежнего.  — Ты прямо герой.  — Спа-спасибо… Дин улыбнулся ей еще раз и все-таки решил, что пора идти домой и прекратить мучить несчастную девушку. Она была до того закомплексованной, что любой комплимент от любого мужчины принимала как какое-то чудо.  — Ну, до скорого, — отдал честь Дин и уже было собрался выйти на лестничный пролет, как услышал душераздирающий крик из палаты № 114. Он сначала встал как вкопанный, решив, что ему показалось, но когда вопль повторился, понял, что что-то не так. Дин запомнил номер палаты — 114 — потому что туда заселили Каса. Он не мог точно сказать, почему запомнил именно его, почему постоянно пялился на фото в его деле, отчаянно стараясь придумать диагноз, от которого будет лечить, и постоянно забывался в своих мыслях, так и не решив, что будет делать с этим парнем. Кастиэль — какое имя-то, черт возьми — был хорош. Его глаза были определенно очаровательными, Дину было даже сложно представить, что глаза, которыми он любовался, принадлежали мужчине. Было в этом Касе Новаке что-то эдакое, и он не знал, что хочет от жизни, и ему вовсе было все равно на свое выздоровление, и был он в «Звездах» только лишь ради матери. Он ничего не хотел и ни к чему не стремился. Курил отвратительные сигареты и почти не слушал музыки — наверное, она действовала на него удушающе, потому как Дин не смог бы поверить, что Касу она просто не нравится. Не может быть такого. Дин бежит на вопли из комнаты №114, как будто там его эликсир жизни, и, стоит ему ворваться, он тут же зовет санитаров. Точнее, это делает испуганная Молли. Она быстро бежит к своему столу и вызывает по телефону кого-то, называет номер палаты и этаж. Дин же, недолго думая, быстро бросается к напуганному до смерти Касу и оттаскивает того подальше. Кажется, Кас тоже поверил, что за его спиной кто-то стоит — Джей пялился в то пространство, истошно вопя — поэтому успокоить Кастиэля было сложной задачей. Сжимая его в своих объятиях и давая дорогу санитарам, Дин сам чувствовал страх. Казалось, он мог услышать громкое сердцебиение парня. У Картера был передоз стимуляторов, которых он, черт возьми, неизвестно где нахватался. В «Звездах» такое случается очень редко, и в этот раз ЭйДжей был действительно в прострации, на волоске. Помимо всех типичных симптомов он также видел какие-то галлюцинации, которые поначалу Дин не смог объяснить, но позже понял, что это, по-видимому, смешение наркотиков или же защитная деятельность мозга. В любом случае, сон Джея был ужасен и болезнен. Дин даже представлять не желал, что снилось Картеру. На улице уже слабо подсвечивалось небо, но все еще было темно-темно, когда Дин, выйдя в коридор, где стоял Кас, выкуривая очередную дерьмовую сигарету, и глазел на шуршащие голые деревья. Не зная, что стоит сказать, Дин просто подошел ближе и встал рядом.  — Курение в коридорах запрещено, — неловким тоном напомнил Дин, и Кас послушно затушил сигарету. — Жаль твоего друга, — заключил Дин. Кас испуганно уставился на него:  — Он мертв?!  — О, нет, приятель. Он спит. Повисло молчание. Дин посмотрел туда же, куда и Кас — в темноту раннего утра.  — Я думал, он понял, что в дерьме, а он… Черт, — Кастиэль сжал губы в тонкую линию, досадно сжимая ткань своей зеленой униформы. Она ему к лицу, подумалось Дину.  — Всегда так. Никто не понимает, в каком он говне, пока не доходит до конца, — слабо предпринял попытку поддержать, Дин снова почувствовал себя малолеткой с мизерным словарным запасом.  — Он думает, это все шуточки, игрушки, — зашипел Кас. Цокнув, он клонится вбок, стукаясь головой о косяк. — Он всего лишь мелкий придурок. Он не знает, куда тянется.  — Надеюсь, ты не потянешься, — после недолгого молчания сказал Дин; Кастиэль, взглянув на него, хмыкнул и постарался криво улыбнуться.  — Надеюсь. Дин снова помолчал. В коридорах было тихо, а вот в кабинете врачи еще копошились.  — Ты можешь прийти ко мне, если тебе будет нужна помощь, — поколебавшись, выдал Дин. Он чувствовал ужасное смущение, какого еще никогда не испытывал, даже когда впервые пошел на свидание с девушкой. — Я буду рад помочь тебе, — кажется, сегодня он мог дать фору Молли. — Придешь? Кастиэль долго изучал его лицо, и от этого взгляда Дину стало не по себе. Потом Кас выдавил косую ухмылку:  — Приду. Дин кивнул и, сгорая от стыда за свою робость, ушел к Импале, которая преданно дожидается его под окнами Каса.