Пропавшие без вести

Дин очень боялся, что это был полный провал. То есть не мелкая ошибка, которую при желании в принципе можно загладить. Это — провал. Дин не помнил, когда последний раз пациенты в «Звездах» уезжали оттуда в гробах. Наверное, такое случалось еще до того, как Дин пришел туда волонтером. Его удручало то, что даже такое место, как психиатрический санаторий, не могло гарантировать полную безопасность от наркотиков. Больные сами проносили их внутрь, возможно, вина персонала была лишь в том, что те проверяли пациентов не вовремя. Дин не знал, насколько много у Кастиэля друзей, и были ли они вообще. Он все чаще ловил себя на мысли, что сам хотел бы стать его другом. Не просто оратором из психиатрического санатория, который вдалбливает всем и каждому «Наркотики — это дерьмо», но ничего толком не делает. Дин, по сути, только языком чесал. Хотя он даже не психотерапевт. Так, автомеханик из Лоуренса. Он подумывал над тем, чтобы стать этим самым товарищем, который может врезать при нужном случае, а может обнять. Дин знал, что это такое — сказать наркоману, что он не один. Сказать, что его болезнь — это не проклятье. Сказать, что все на свете излечимо, все-все. Сказать, что воля — это единственное, что ему нужно. Сказать, что если ему необходима поддержка, он ее получит в полной мере. Человеку всегда важно было знать, что он кому-то нужен. Даже у чудовищ были возлюбленные. Даже у чудовищ были друзья. Порой даже маленькое животное, котенок или щенок, хомячок в клетке, могут спасти от одиночества. Они шуршат, играют и требуют внимания, заботы. Это помогает многим протрезветь. Одиночество — это клетка. Некоторые запираются в нее самостоятельно. А открыть потом никак не могут. Впрочем, это сугубо их вина. Брат Дина, Сэм, подсел на какую-то дрянь, когда ему было двадцать лет. Он вообще-то учился на «отлично» в Стэнфорде, получал стипендию, не пил и ненавидел, когда кто-то курит, даже поблизости, потому что начинал закашливаться от густых паров никотина. У него были волнистые волосы темно-русого цвета, как у Дина, нос-клювик и тонкие губы. Дин не знал, на кого Сэм похож, наверное, на отца, потому что сам он был похож на маму. Когда Сэм уезжал в Стэнфорд, Дин до конца не хотел его отпускать — старшие братья всегда в какой-то мере пекутся о младших, это практически инстинкт. Заботиться о младших братьях — это что-то особенное. Только старшие могут понять. Самое то, когда разница немалая — в случае братьев Винчестеров это были четыре года. Сэму было ровно девятнадцать, когда он уехал. Мама все время плакала, когда поняла, что младшего сына не удержать, что он все равно уедет учиться туда, куда всегда хотел уехать. Что его не привяжешь к цепи и не остановишь любимой фразой «Не смей оставлять меня одну!», какой она с легкостью остановила Дина. Сэм вполне себе мог остаться в Лоуренсе и никогда не увидеть свет. Мог выучиться на преподавателя начальных классов или детского психолога и всю жизнь прожить в какой-то унылой серости, молчаливой нищете и угрюмой скуке. Не то чтобы Дин всегда мечтал чинить машины, но это то, что он любил делать. Он никак не думал, что начнет помогать наркоманам, никак не думал, что будет неким спасителем, воспитателем, поводырем. Он никогда не мечтал нянчиться с отбросами. И тем более не мечтал вытаскивать людей из дерьма. Но отец его учил, что помогать нужно всем. Любая болезнь — это монстр, которого необходимо ликвидировать. Однажды на Сэма напал один такой монстр. Он предстал в виде светловолосой потаскухи Руби, учащейся с ним на потоке. У нее были длинные ноги и черные волосы до плеч. Сэма в ней что-то очаровало, и он уже не мог жить нормальной жизнью. К тому моменту он встречался с прекрасной Джессикой, довольно умной девушкой с большими планами на эту жизнь. Он как-то раз даже сказал Дину по телефону, что всерьез думает о женитьбе, но просил пока что ничего не рассказывать родителям. Он сказал, что если у него и Джесс ничего не получится, а свадьба распадется, мама будет долго переживать по этому поводу. Мама всегда за него переживала. Может, в какой-то степени даже больше, чем она переживала за Дина. Сэм и Джессика прожили вместе примерно полгода, но тогда Сэм уже начал заглядываться на Руби и ее скотский характер. Он почему-то думал, будто сможет ее привязать к себе и убедить, что вести тот образ жизни, что ведет она — не самое лучшее занятие. Руби была очень эксцентричной и дерзкой. Она училась из рук вон плохо, постоянно прогуливала и трахалась с половиной университета, чего Сэм уверенно не хотел замечать. Все, что он видел, — это ее красоту и свою веру в их любовь. Как будто у них вообще была какая-то любовь. Как будто он ее и правда образумил. Как будто она его хоть раз послушалась. Дин видел ее всего ничего — возможно, пару раз, когда приезжал в Стэнфорд навестить Сэмми и когда тот являлся на День Благодарения, уже без Джесс. Милая и добрая Джесс была забыта и выкинута вон. Все, что Сэму было нужно, — это повитуха с соседней парты, которая носила до ужаса короткие мини-юбки и по ночам пропадала в клубах. Сэм делал за нее всю работу, что им задавали на дом. Он не высыпался и постоянно переживал, где носило его девушку. Он даже не хотел слышать о том, что она трахалась с его приятелем Джейком в соседней комнате университетского общежития. Когда ты любишь кого-то, становишься слепым, немым и глухим. Сэм был похож на моряка, поддавшегося пению сирен. Джессика просила его вернуться и говорила, что простит измену; наверняка потому, что она его любила. Если бы не любила — не звонила бы Дину в слезах с просьбой вмешаться. Не то чтобы Дин поддерживал общение с девушками своего брата… Джесс была хорошим человеком, не помочь такому — грех. Она была красивой и стройной, остроумной и жизнерадостной, а Дин был не настолько плох, чтобы стараться ее увести. Она любила Сэма, это здорово. Только вот Сэм любил Руби. Но Дин тоже не волшебник. Нельзя заставить мужчину вернуться к женщине, если он того сам не хочет. Конечно, Сэм хотел, но где-то там, глубоко-глубоко, куда ведьмовские чары Руби не добрались. Как-то раз она впервые взяла его с собой на одну из вечеринок по случаю окончания первого семестра. Тогда Сэм должен был уехать домой, оставив свою девушку одну, но та была слишком убедительна в своих предложениях. Тогда Сэм впервые попробовал кодеин. Не то чтобы он сам захотел этого. Не то чтобы он потом был рад этому. Со временем он стал глотать колеса и покуривать марихуану с дружками своей девушки. Спустя полгода Сэм превратился в наркомана, который уже не мог жить просто так, без наркотиков. Он работал и спускал все деньги на ветер; к тому моменту Джессика оставила попытки вернуть возлюбленного и навсегда о нем забыла. Любовь имеет свойство растворяться в обидах и злости. Сэм не переставал занимать денег и трахаться со своей блядской подружкой. Никто не мог убедить его, что Руби рушит его жизнь. Он впервые узнал, что она ему изменяет, когда на одной из тех сотен вечеринок, что устраивают неугомонные студенты, решил отправиться в туалет. Его уже порядком тошнило от выпитого, а Майки, парень из-за барной стойки, подливал ему еще и еще. Перед глазами плыло и в голове стучало; клубная музыка неприятно давила на слух. Сэм уже не помнил, чей день рождения они праздновали. Где он вообще был. Он лишь открыл дверцу туалета — на удивление достаточно чистого — и вошел внутрь. Вдоль на стене висело по четыре зеркальца, по одному над каждый раковиной. Пройдя вглубь, Сэм открыл кран и постарался освежиться, унимая разбушевавшийся желудок. Он тяжело дышал, не помня, сколько таблеток проглотил. Он никогда еще столько не глотал, в мозгу лихорадочно билась мысль, что это — передозировка. Конечно, никакой передозировки не было. Просто порвало какое-то время, и голова гудела. За кайф тоже следует платить. В тот момент он услышал сдавленные всхлипы и стоны из дальней кабинке. Дверца была не заперта, а в голове у Сэма — каша. Сэму показалось, что кому-то плохо. Он был почти что убежден в этом. Если бы он был трезвее, ни за что бы не поплелся в конец туалетной комнаты и не открыл бы ту чертову дверь кабинки. Все, что он мог запомнить — это его девушка, стоящая на коленях перед Майки. Майки — парень из-за барной стойки. Когда он успел уйти оттуда и прийти сюда, чтобы Руби, возлюбленная Сэма, ему отсасывала? На самом деле, она не выглядела изнасилованной или принужденной. Кажется, ей вполне нравилось. Ее глаза были закрыты, а накрашенные ресницы трепетали. Щеки покраснели под слоем пудры. Почему-то в голове Сэма тогда отчетливо были слышны слова Энди, закадычного друга: «Да она же шлюха! Чувак, ее кличка — «соска»!». Сэм Винчестер полюбил «соску»! Вот это новость!» Руби на следующий день сказала, что была пьяна и не отдавала отчета своим действиям. Сэм знал, что она лукавит, но верил. Он уже чувствовал, что все, что доставляет ему эта девушка — боль и злость. Он уже не был с ней, потому что хотел. Он был с ней, потому что любил. Тогда Сэм начал принимать психостимуляторы. Он бросил Руби, когда узнал, что она несколько раз принимала участие в групповом сексе и переспала по крайней мере с тремя его друзьями. Дин долго уговаривал Сэма вернуться домой; он был в депрессии и совсем перестал учиться. Пришлось приостановить учебу в Стэнфорде. Сэм должен был вернуться туда, когда пройдет курс лечения от наркомании. Его кодировка. Несколько раз неудавшаяся. Сэму было плохо. Он очень тяжело переносил курс лечения. Все, что Дин мог делать — это быть рядом с ним. Потому что он — его брат; старшего брата может понять только такой же старший брат. Дин ставил ему условия и говорил, что уйдет. Сразу же после этого он убеждал Сэма, что никуда не денется. Джессика больше не вернулась. Она даже не позвонила, она даже не знала ничего. Наверное, это было правильно. Сэм больше не хотел причинять ей боль. Только лишь спустя два года бесконечного прозябания в клиниках и в собственном доме, будто запертый, Сэм смог отказаться от наркотиков. В один прекрасный день он проснулся, вышел на кухню, где мать готовила завтрак, и сказал, что все супер. Он почувствовал, как груз с плеч спал, а на горле больше не лежал камень. Дин Винчестер знал, что такое — вытаскивать наркомана из ямы. И хотел попробовать провернуть такой трюк еще хотя бы разок. * * * Когда Кас зашел в палату к Эй-Джею, там уже сидел Майкл. Вечно усталый, сонный, как будто с похмелья. Он выглядел довольно удрученно, с этими нежно-фиолетовыми мешками под глазами, которые были там всегда. Пепельная кожа казалась очень бледной, словно он болен, глаза смотрели в окно. Он не держал Картера за руку, нервно ее сжимая, как женушка, успевшая застать мужа живым на больничной койке со всеми этими проводами от аппаратов, проведенных к телу, и не сетовал на то, какой он непутевый идиот, подвергающий жизнь опасности так нелепо и глупо. Майкл просто занял один из стульев с высокой спинкой. Просто сел на него примерно полчаса назад, просто убрал плеер, обычно ревущий своей крышесносящей музыкой, напоминавшей Касу о «У черта на рогах», в карман. Его руки были накрепко скрещены на груди. Он не стискивал нервно ткань своей серой скучной рубашки на предплечье, не поджимал губы до состояния тонкой бледной полосы. Просто ждал, пока Джей откроет глаза и ему можно будет отвесить весомый подзатыльник. Он того заслуживал. Сам Хилл не был под приходом. Кас бы понял, будь оно так. Он всегда это отлично различал — за три года научился как-то. Никогда не видя настоящей передозировки и сам ее не испытывая, он прекрасно представлял, что такое наркоман с этой дрянью в венах. Один взгляд на Майкла дал понять, что тот просто в глубокой задумчивости, в какой он всегда был, даже когда с ним разговаривали. Кастиэль никогда с ним не заговаривал. Не то чтобы ему не хотелось, не то чтобы Майкл казался ему неподходящим кандидатом на беседы. Но обычно этим занимался Джей, им было как-то лучше вместе, проще. Касу же беседовать с Лорейн нравилось. Несешь всякую чепуху — а она внимательно слушает, и слушала бы, даже если бы Кас описывал строение автомобиля. Как-то раз он рассказал ей про одну из серий «Симпсонов», а Лорейн нервно сказала, что никогда не видела ничего подобного. Подумать только! Не видела! Живя в Штатах, она даже представить не могла, что существует такой сериал; но Кас знал, что она просто забыла. Она много чего забывала. Она иногда не могла вспомнить, как звали ее мать и отца. Были ли они у нее? Родители, настоящие, не придуманные? Один раз Лорейн сказала, что их звали Симона и Паркер; затем они уже были Моникой и Морисом. Они всегда, сколько бы она о них не рассказывала, были разными, работали в разных местах, имели разное образование.  — Моя мама, Кэрри… она любила рисовать… знаешь, пейзажи всякие, портреты… у нее где-то есть даже мой портрет… я там такая маленькая, миленькая… волосы такие солнечные, светлые, как янтарь… я там так на нее похожа… моя мама — немка, знаешь, чистокровная… блондинка такая, с серо-голубыми глазами. Тони не был на нее похож… он не был ни на кого похож, даже на отца… он был чужой, подкидыш… совсем безнравственный безбожник, и моя мама вообще ненавидела искусство, а он, Тони, его любил, знаешь, маме, Симоне, я о ней рассказывала?.. больше нравились механизмы… эти, часы и всякие телевизоры… отец — он, кстати, был Джеком, но мама называла его Джекки… она его так любила, так любила… так вот, отец ничего не умел толком, только бренчать на своей гитаре изо дня в день, а мама все делала. Она так его за это ненавидела, так ненавидела, просто терпеть не могла, называла его старым поганым лжецом и неумехой, неряхой и грозилась выгнать из дома, а я была такая мелкая и страшненькая, и волосы были черными, как у азиаток, отец думал, я подкидыш, прямо как Тони, мы оба подкидыши… Она отлично помнила своего брата, она никогда не путалась в рассказах о нем. Тони Уоуррон — он имел каштановые волосы, землянистого оттенка кожу, ореховые глаза, иногда отливающие болотным цветом: не таким, как у Дина, не насыщенно-зеленым, как листва в мае, а именно грязным, словно стебли камышей. Он был высоким и ужасно тощим. Просто жутко. У него была девушка Кира, которая все время впихивала в него новую и новую дозу, потому что не желала умирать в одиночестве, от СПИДа, одна, и маленькая грязная квартирка, в которой было полно мусора. Кажется, они жили в Нью-Йорке… Или в Бостоне? Лорейн уже давно, давно не помнила. Но она так любила, когда с ней говорили. О семье, о жизни, о СПИДе, о наркотиках. Она наслаждалась этим, словно вот-вот должна была умереть. Майкл же не любил, когда его беспокоят. Наверняка, он давно желал врезать Джею хорошенько, но ни разу не решался на это. Меньше всего ему нравилось говорить о своем прошлом; о семье, в которой он вырос, о родителях, которых ненавидел. Он, казалось, всех ненавидел. Даже себя. Так люто, что лечиться не желал, но все равно оставался.  — Как он? — спросил Кас, проходя внутрь; было прохладно, в капельнице капало что-то. Хилл пожал плечам.  — Врачи сказали, жить будет, — размыто ответил он, и, видимо, больше ждать от него ничего не приходилось. Кас и не ждал. Он прошел дальше, к окну, и облокотился об него поясницей, глядя на умиротворенное лицо Джея.  — Отлично. Прошло примерно полчаса, ноги у Каса затекли стоять на одном месте, но он не хотел брать стул. Майкл посидел еще минут двадцать пять, а потом встал и ушел. Ничего не сказав, ни о чем не спросив. Дверь щелкнула с тихим звуком, и Кас остался в комнате один. Он еще понаблюдал за Джеем, пока тот не открыл один глаз.  — Этот бука ушел? — прохрипел он, усмехнувшись. Кас, вздрогнув, ринулся к койке товарища.  — Какого?.. — проворчал он, смотря на искорки в глазах соседа.  — Я думал, он никогда не свалит, — пожаловался Джей, стараясь приподняться, но все еще был слаб, а голова гудела. — Он бы мне легкие через задницу вырвал, если бы я сейчас очнулся. Злой, как черт.  — Ты… Ублюдок, — беззлобно прошипел на него Кас, помогая приподняться. — Тебе сейчас Винчестер и Спейт глаза на задницу натянут. Ты вообще головой думаешь? Совсем ебнулся наркотики сюда проносить? Картер крякнул, когда, неудачно потянувшись, ударился головой о металлическую спинку кровати. Он постарался поправить подушку, но в одиночку этого сделать не удалось.  — Я не проносил, — насупился он. — Мне их дали. Черт, ну откуда я знал, что переберу? Так давно не чувствовал их, что схватил лишку. Думал, совсем чуть-чуть возьму, так, попробовать, вспомнить… А теперь не видать мне «тройки» как своих ушей. Эй-Джей выглядел крайне трагично и болезненно. Все его лицо приобрело землистый оттенок, а голос хрипел ото сна. Кас вдруг почувствовал зарождающуюся жалость.  — Да, теперь тебя опять в Белую палату отправят, — с нескрываемым сожалением бросил он. Картер тяжело вздохнул. — Надо было думать башкой, а не задницей! Но он лишь пожал плечами.  — Что сделано, то сделано, приятель. Переконтуюсь еще в Белой недельку-другую… А потом и тебя нагоню, — флегматично заметил Джей, хотя по его глазам было видно, что ему далеко не все равно. Кастиэль поджал губы, ему хотелось высказать так много, но он ничего не ответил. Он продолжал упорно молчать, словно это — выход из ситуации. Джей воспринял это по-своему.  — Я бы сам тебе задницу надрал, будь ты на ногах, — пробурчал Кас, пихая руки в карманы.  — Ты же говорил, что тебе моя задница не очень? — подмигнул Картер, изо всех сил стараясь перевести разговор в другое русло. Кас засмеялся и уверенно парировал:  — Так и есть. Спустя неделю его перевели на «двойку». Кас не был уверен, что все еще был готов, но Дин сказал, что да, время пришло. Дин вообще много ошивался с ним в те дни, когда Джей прибывал на больничной койке под наблюдением. Ему делали «прочистку», поэтому вход в его одинокую серую палату был закрыт на долгих два дня. Эти два дня тянулись бы ужасно медленно, если бы не Дин, благородно вызвавшийся играть с Касом в карты в послеобеденные часы. Не то чтобы Кас так уж и искал его общества… Ну хорошо. Ладно, искал. Непроизвольно, конечно; но его глаза всегда выискивали Дина, если его выпускали в коридор. Кас благополучно списывал это на нехватку общения и то, что внешность Дина пришлась ему (и его подсознанию, не дающему нормально спать) по душе. То, что Кастиэль Новак дрочил на Дина — не великое открытие. Каса это как-то даже не задело. Он был вполне спокоен, когда понял, что думает не о ком-то — даже не о каком-нибудь симпатичном парне из рекламы нижнего белья Кельвина Кляйна — а именно о парне, который ведет их собрания. Это было что-то настолько естественное, что Кас тут же принял свою новую сторону и, смыв с себя остатки своей же спермы, просто ушел спать. Подумаешь, он — бисексуален. Может, для кого-то это и не самое хорошее открытие… Что ж, мамочке его знать все равно не обязательно. В общем, Кас был вполне доволен тем, что у него есть такие минутки уединения со своими грезами в душе. И иногда он думал, как же хорошо, что его интересы безответны. Еще одной проблемы с неудачной влюбленностью он бы не вынес. Собрания, кстати, участились и стали проходить более оживленно. Касу, честно говоря, не терпелось посмотреть, что из себя представляет здешняя школа. Дин говорил, что это лишь подобие школы. Учитель заходит в прокуренное помещение, пациенты сидят кто где хочет и, выкуривая сигарету за сигаретой, потягивают кофе или чай из своих кружек, попутно что-то записывая. Посещение уроков в «Звездах» — это скорее дружеские посиделки, на которых обсуждали школьные предметы. Такой себе аттракцион. Касу нравился этот подход. Ему начинало нравиться в «Звездах». И к наркотикам тянуло все меньше и меньше. Хотя он был без четырех дней неделю лишь только на «двойке». Было погожее утро пятницы. Небо впервые за последние дни просияло и было кристально-голубым, чистым и даже каким-то невинным. Ни один самолет не нарушил его синеву длинным белым хвостом. Ни одно облако не скрыло солнце. Если не смотреть на почахшие деревья, можно было решить, что сейчас лето. Дин продолжал играть с Касом в карты, сидя за одним из круглых столов, когда Габриэль привел какого-то мужчину в их холл. Когда Дин заметил, что проигрывает, то не смог удержаться от комментария, достаточно едкого:  — Ты как всегда мухлюешь, паршивец, — беззлобно оскалился он, выискивая, что бы ему ответить на этот наглый рывок и как вообще выйти из щекотливого положения. Кас растянул губы в улыбке, кидая еще и еще семерок, которые Дин в итоге взял, глядя на парня глазами взятого в плен воина.  — Ты как всегда все просераешь, чувак, — скопировал Кас его интонацию, забирая последние карты из колоды себе. — Таких называют «круглые дураки».  — Я никогда не сдаюсь, — пробормотал Дин, но тут же взял кинутую на стол козырную даму пик. Он насупился. Вскоре ему были отданы и король с тузом, которые также оказались приняты. — Сука, — ухмыльнулся он, сверкая на Каса своими глазами.  — Круглый дурак. Это тебе на погоны, — Кас, ухмыляясь во всю ширь своего рта, кидая на плечи Дину две шестерки.  — Иди к черту, — брыкнулся Дин, как бык, стряхивая с себя карты. Кас не мог не засмеяться, глядя на его обиженное лицо.  — Как раз собирался.  — Я отыграюсь! — заявил Дин, собирая карты воедино.  — Да-да, жду не дождусь, — Кас поморщился, когда ему в лицо была кинута колода. Карты рассеялись по его руками и коленям, остались в волосах, как всегда растрепанных. Дин выглядел самодовольно и был вполне горд своим выпадом. — Маленький ребенок, — отозвался Кас, пока зеркалил улыбку Дина. Ему было так комфортно в его обществе. Когда последний раз Кас вообще чувствовал себя «комфортно»? Дин странно на него влияет. Тем временем, приведенный Гейбом мужчина начал рассматривать пациентов, причем делал это не самым вежливым способом — все, что можно было прочитать на его лице, это надпись «ОТВРАЩЕНИЕ» большими буквами. Касу почему-то сразу стало неприятно, словно его окатили ведром помоев, когда мужчина посмотрел на него. Появилось не самое хорошее предчувствие. Он глянул на Дина, который поднялся со стула, поправляя свой халат.  — Кто это? — шепотом спросил Кас, словно его могут услышать через весь зудящий разговорами холл. Дин неопределенно пожал плечами, делая лицо серьезным.  — Папаша Джея Картера.