Пропавшие без вести

обмани меня что когда-то чувствовал фальшь этой любви Кастиэль чувствовал себя вполне счастливым, лежа в своей комнате, в своей теплой постели. За пару дней он даже привык спать с Дином, поэтому находиться одному несколько странно, даже тоскливо. Он хотел бы, чтобы Дин никогда его не отпускал, а он не отпускал Дина. Однако Кастиэль помнил, как Дин отреагировал на его слова, как испугался и поспешил поскорее ретироваться. Он явно теперь заляжет на самое дно, перестанет попадаться в коридорах, будет засиживаться в своем кабинете, перебирать бумаги, будет проводить больше собраний с пациентами «Белой палаты», избегая Кастиэля всеми возможными способами. Потому что ему, видимо, никто никогда не говорил этого — «Я люблю тебя», кроме мамы. Вероятно, когда-то ему признавались в любви неопытные глупые девочки, которых он оприходовал, или его опытные сентиментальные партнеры. Сегодня ему это сказал Кастиэль, парень, с которым он был вместе всего ничего. Но Касу этого оказалось достаточным, чтобы до беспамятства в него влюбиться. Три дня, что они не виделись, Кастиэль провел в гордом молчаливом одиночестве. Он сидел то в комнате, то в холле, перелистывая каналы, пока все с «двойки» прогуливались по двору в хорошую погоду. В зале никого не было, поэтому Кас мог занять самое удобное кресло, прямо напротив телевизора, и посмотреть какой-нибудь фильм про инопланетян и далекие планеты. Ему совсем не одиноко, потому что большую часть своей жизни он прожил один, без друзей и особой компании, но он скучал по Дину каждую минуту. Он думал об их последней близости, вспоминал, как охотно Дин ему отдавался, и на душе становилось теплее. Однако тут же приходили воспоминания того, как позорно Дин сбежал после его признания, и настроение снова портилось. Вечером, в кафетерии, Кас увидел Дина, который сидел за одним столом с Гейбом и Билли. Они что-то оживленно обсуждали, пока Дин не поднял глаза и не посмотрел на Кастиэля, пялящегося на него. Он на какое-то время завис, вглядываясь в глаза своего любовника, а затем улыбнулся, ярко и широко, однако в этой улыбке прослеживалась какая-то вина, поэтому Кас постарался подбодрить его, зеркаля его прекрасную улыбку. А потом Дин вновь бесследно пропал. Кас, сходив в библиотеку, вернулся в свою комнату, чтобы начать готовить домашнее задание. Он решил, что если Дин захочет, то сам к нему придет, а искать его все равно бессмысленно — тот мог уже уехать в город и сейчас полеживал дома. Может он даже задумывался над их непростой ситуацией. Но Кастиэль в этом сомневался. Пока он решал физику, которую собирался сдавать на выпускных экзаменах, то старательно хотел отмахнуться от панических мыслей, от ревностных вопросов: чем же Дин сейчас занимается? Думает он о нем? И с кем он сейчас? Кастиэль старательно вчитывался в учебник, но не мог понять, что читает, потому что его мысли вращались в голове со скоростью света. Он надумал себе уже множество развития событий, и в каждом итоге Дин позорно его бросает, заявив, что больше не нуждается ни в нем, ни в его сексуальных услугах. Поэтому Кас чувствует себя чуть ли не шлюхой, которой Дин подставляется и которую терпит только ради собственного удовольствия. В конечном итоге Кас все-таки убедил себя, что это — полный бред, который он сам себе напридумывал, и записал условие очередной задачи. * * * Спустя еще два дня они пересеклись в коридоре. Кастиэль остановил торопящегося куда-то Дина и, влюбленно ему улыбаясь, поприветствовал. Тот неловко кивнул в знак и улыбнулся как-то натянуто, что не укрылось от взгляда Каса, и ему вдруг стало грустно. Он почувствовал себя обузой. Чтобы развеять свои сомнения, Кас, заметив, что в коридоре никого нет, потянулся к Дину за поцелуем. Дин какое-то время пытался сказать, что у него много дел и что ему надо торопиться, но затем сдался и жадно обнял Кастиэля в ответ, в ответ его поцеловал, прижимая к стене своим телом.  — Я скучал по тебе, — признался он, вновь прижимаясь к своему любовнику. Они какое-то время друг друга дико обнимали, целовали, пока не поняли, где находятся.  — Прости, — проговорил Дин, отстраняясь. — Прости, я должен идти. У меня куча дел. Приходи ко мне в кабинет завтра вечером, в семь, идет? Гейб и Билли уйдут, поэтому я буду там один. Кастиэль, облизнув губы, возбужденно кивнул. Дин на прощанье поставил засос на его шее и ушел, стараясь скрыться как можно быстрее, чтобы не поддаться искушению и не вернуться обратно. * * * Весь следующий день Кастиэль сиял. Он вдруг понял, что у них с Дином ничего не кончено, что они по-прежнему будут встречаться, по-прежнему будут общаться; он понял, что ничего не потеряно, и от этого внутри него взрывалось множество салютов счастья, он чувствовал себя лучше всех. Даже Джо неловко спросила его, все ли в порядке, когда увидела Каса весь день улыбающимся. Кастиэль великодушно и вполне убедительно заверил ее, что сам не под кайфом, по крайней мере, точно не в прямом смысле этого слова. А затем оставил ее одну посреди коридора — додумывать все самой. Она стояла какое-то время с широко открытыми глазами, наблюдая, как Кастиэль удаляется в сторону своей палаты. На следующий день утром в холле Кас нашел чистый листок бумаги и несколько маленьких тупых карандашей — простой и два цветных: зеленый и фиолетовый. Кастиэль сел за полупустой стол, на котором были разве что журналы да какая-то книга, забытая одним из пациентов. Кас долго смотрел на белоснежный лист, нетронутый грифелем карандаша, размышляя о том, как бы красиво смотрелся на этом листе Дин. Он вспомнил, что сам когда-то неплохо рисовал, даже выигрывал конкурсы пару раз. Однажды Кас даже написал портрет матери гуашью — это было года четыре назад, может даже чуть больше — и ее портрет до сих пор висит над ее кроватью в спальне. Кастиэль боялся испортить непередаваемую красоту Дина, заключив ее в плен этой бумаги, однако ему так хотелось сделать Дину какой-нибудь подарок от себя лично. Подарок, символизирующий то, что благодаря ему жизнь Каса стала в разы лучше. Что он начал возвращать утерянные таланты и интересы, может, даже утерянные мечты. Поэтому Кастиэль взял карандаш и начал размечать схему человеческого лица, аккуратно, едва ли касаясь грифелем листка. Линии почти что не были видны, но вскоре в них начал прослеживаться знакомый овал лица, контур взъерошенных волос, аккуратные скулы, знакомый нос с широкими ноздрями, большие глаза, пухлые губы. Это все только схема, но Кас уже старался по максиму, предвкушая миг, когда подарит этот рисунок своему возлюбленному мужчине. Потом он взял цветные карандаши и нарисовал густые ресницы, бросающие длинные тени на скулы, обвел брови, ярче отметил контуры лица, линию губ, набросил множество светлый и темных теней, придавая рисунку объем. Вскоре он уже увидел на листе предмет своего вожделения, мягко улыбаясь его прекрасному лицу, все же неиспорченному. Кастиэль был вполне горд проделанной работой, думая, как он вручит это Дину, как расскажет, что чувствует, как пояснит, что готов бросить ради него все, что имеет или когда-либо имел; он перестанет общаться с Аластаром и со всеми его дружками, навечно забудет дорогу в «У черта на рогах» и никогда больше даже не притронется к дури. Все это ради Дина. Все, что он делал и будет делать — ради Дина. Ближе к пяти вечера Кастиэль вернулся в палату, плюхнулся на койку и, закинув руки за голову, смотрел в потолок. И, конечно же, он думал о Дине. Он думал о нем каждую секунду. Под подушкой завизжал телефон, пронзительно напевая песню «Металлики», которую Кастиэль начал слушать совсем недавно. Опять же, потому что она нравилась Дину. Это звучало глупо, но так и было — он начал слушать «Металлику» ради Дина. На дисплее светилось «мама», и Кас с радостью нажал зеленую кнопку.  — Ма? — оживленно поприветствовал он. Грэйс заливисто хохотала, пока дожидалась ответа от сына, и Кас слышал это, сам непроизвольно улыбаясь, слушал ее веселый, жизнерадостный голос, наполненный счастьем. Он был уверен: его мама искрится счастьем и довольством где-то там, далеко отсюда, но даже сквозь телефонную связь он чувствовал ее неподдельную радость. Она была рада любить и быть любимой, находиться рядом с любимым человеком. Ее счастье было непостижимо и прекрасно — такое же, как и у него самого. И это их роднило.  — Сынок! — воскликнула она, когда все-таки прекратила смеяться. — Как ты поживаешь, дорогой? Я не видела тебя, кажется, всю вечность, малыш! Как твои дела? Прости, я не могу приехать сейчас, мы с Виком в Джеймстауне. Будем в Линтоне завтра утром. Я заеду вечером, идет?  — Все хорошо, мам, — заверил Кастиэль вполне честно, все еще с глупой улыбкой смотря в потолок. — Я в полном порядке. Можешь не торопиться. Но Грэйс все равно спросила про его самочувствие, про его здоровье, про то, не нашел ли он себе друзей, и если да, то кто они такие и чем занимаются? Кастиэль впервые за долго время отвечал с охотой, говоря честно, без запинок и приукрашивания: он не нашел больше друзей, зато встретил одного хорошего друга, правда, не упомянул, что хочет провести с ним всю оставшуюся жизнь. Кас решил, что матери это пока что знать вовсе не обязательно, но он обязательно скажет ей про Дина, как только выпишется из «Звезд». Пока они болтали, Кас то и дело ловил себя на мысли, что все это похоже не на звонок в психиатрический санаторий, а в летний детский лагерь. И это хорошо. Просто отлично!  — А ты… — голос Грэйс стал серьезнее, когда она вдруг решила вернуться к ненавистной теме. — Как… ну… хочется? — спросила она тихонько, будто страшилась ответа. Но Кастиэль был рад заверить ее в обратном, пробуя эти слова на вкус снова и снова, как сладко осознавать, что все кончено, что нет больше нужды врать своей собственной матери. Широко улыбнувшись, хоть мама этого не видела, он с удовольствием выговорил:  — Нет. — Камень упал с сердца. — Мам, — позвал Кас, все еще улыбаясь. Грэйс отозвалась. — Я счастлив, — на полном серьезе проговорил ее сын. На какое-то время повисла густая тишина. На том конце провода раздавались едва различимые помехи. А потом мама воскликнула:  — О боже. — Она, кажется, готова была всплакнуть. — Я так рада слышать это. Я так давно мечтала услышать это. — И, кажется, она действительно заплакала.  — Ма-а-а… — протянул Кастиэль, стараясь ее успокоить. — Ма, все хорошо. Кастиэль ничего не ответил на ее компрометирующий вопрос, лишь повторив вновь, словно самому себе: «Я счастлив». Потом Грэйс начала рассказывать о том, как они с Виком любят друг друга, отмахиваясь, по-видимому, от его поцелуев, и Кас был безмерно рад за свою маму, хоть и чувствовал слабые уколы ревности.  — Кастиэль, сынок? — проговорила Грэйс, и на фоне все затихло. Кас понял, что сейчас должен услышать что-то важное. — Кастиэль, я… В общем, я беременна! Прости, дорогой, что не могу сказать тебе это в лицо, я бы так хотела. Но, малыш, мы с Виком сейчас в Джеймстауне, а я не могла вернуться. Кас какое-то время молча смотрел в стену. Он вдруг ощутил, насколько все серьезно. У него будет братик. Его мама беременна! Сердце трепетало, как сумасшедшее, в висках стучала кровь, бешено и сильно.  — Да?.. — переспросил он, слабо улыбаясь. — Я… Я рад, ма, правда. Черт! У меня будет братик?  — Или сестричка, — поправила Грэйс, в ее голосе вновь засквозила улыбка.  — Точно…– он пораженно улыбался. — Клево, мам. Правда, клево!  — Спасибо, дорогой, мы с Виком уже выбрали имя, — она широко счастливо захихикала, видимо, в то время, как ее будущий муж поцеловал ее. — Рафаэль. Что скажешь? Думаю, оно прекрасно!  — О, еще один ангел? Грэйс счастливо ответила, что да. Затем она положила трубку, попрощавшись, и обещала приехать как можно скорее, чтобы навестить его. Кастиэль пожелал маме приятного времяпровождения в Джеймстауне и тоже отключился. Он чувствовал себя прекрасно. У них с Дином все было хорошо, у его матери с Виком все было хорошо… Единственное, что омрачало эту прекрасную картину — недавняя смерть отца. Но Кастиэль постарался выкинуть болезненные мысли из головы и вернуться к ним позже. Он ощущал, как его жизнь налаживается. * * * Ровно в семь он отправился к Дину со своим рисунком в руках. Кастиэль не ходил ужинать, дорабатывая его, но скорое предвкушение встречи с Дином скрашивало все неудобства. Настроение было наипрекраснейшее, потому что Кас чувствовал: они расставят все на свои места, все будет хорошо, они будут счастливы. Он ощущал это всем своим существом. Как прекрасно любить и быть любимым. Это лучше любых наркотиков. Лучше любого алкоголя. Он прошел по длинному коридору, встречая по пути парочку знакомых из «Звезд» и здороваясь с ними, широко улыбаясь. Лорейн, которая была все-таки переведена на «двойку», нервно кивнула ему головой, слабо улыбаясь, словно не верила, что тот самый кивок и приветливая улыбка была адресована именно ей. Кастиэль сиял. Он поднялся на нужный этаж, к нужному кабинету, ощущая, как желудок делает сальто, как внутри трепещут все его обостренные чувства. Он так хотел увидеть Дина. Кас, не стучась, открыл дверь.  — Дин! — улыбнулся он, быстро входя в кабинет, и тут же застыл. Его прошибло током. В кабинете и правда был Дин. Сидел в своем кресле, около окна, с белым халатом на плечах, с бумагами, разбросанными по столу, по полу. А еще Дин был не один. Кас не мог произнести не звука, разглядывая симпатичную огненно-рыженькую девушку на нем, с растрепанными волосами, расстегнутой блузочкой, приспущенной так, что был виден ее бюстгальтер белоснежного цвета. Когда Кас вошел, она оторвалась от Дина, которого так страстно целовала, умастившись на его коленях. И Дин, по-видимому, с большой охотой отвечал ей, руками крепко сжимая ее бока.  — Кас? — хрипло проговорил Дин, с нарастающим ужасом в голосе, его большие глаза распахнулись. Кастиэль тупо молчал, он ничего не мог ответить, потому что в горле застрял неприятный ком, стягивая глотку. Даже сглотнуть было невозможно. Девушка, которую Дин оттолкнул от себя, без особого испуга, не спеша, застегивала на себе блузку.  — Стучаться не учили? — хмыкнула она высокомерно, облизывая припухшие губы. — Так вот ты какой. — Кастиэль перевел свой ошарашенный взгляд на нее.  — Что?..  — Я думала, ты будешь пострашнее, а ты вон какой красавчик. О, Дин тебе про меня не рассказывал? Я Анна Милтон. Невеста Дина. Если до этого Кастиэль мог хоть как-то начать мыслить трезво, если мог спустить все на тормоза, то сейчас его мир просто… ну… рухнул. Как карточный домик, на который так яростно подул маленький ребенок. Сердце больно защемило. Ему хотелось чихнуть — это обычно помогало ему проснуться, пробудиться от кошмара. Все это просто ужасный сон.  — Дин? — беспомощно посмотрел он на него, чувствуя, как голос готов дрогнуть. Дин отвел взгляд, уперев его в столешницу, и ничего не ответил. Каса как будто сильно ударили мешком по затылку. Озарение пришло быстрее, чем он успел это понять. Это была правда. Кастиэль неожиданно понял: Дин врал. Он врал, говоря, что один. Он врал, говоря, что скучает. Он врал, говоря, что Кастиэль может оставаться в его доме столько, сколько сам пожелает. Он хоть когда-нибудь говорит правду?  — Ну, не переживай, Дин тот еще придурок, он мог и забыть! — великодушно проговорила Анна, поправляя взлохмаченные волосы.  — Я… Он не говорил. — Голос неприятно хрипел.  — Он много кому не говорит, — усмехнулась Анна. Кастиэль чувствовал, словно его протыкает множество игл с каждым словом этой девушки, однако еще больнее было смотреть на Дина и понимать, что тот не будет оправдываться. Дин даже не смотрел на него.  — Анна, закрой рот, — единственное, что сказал Дин за все это время. Но его невеста даже ухом не повела.  — Послушай, Кассиэль, или как там тебя? — в ее глазах блестел холод, равнодушие и какое-то садистское удовольствие, пока она смотрела, как с каждым словом бьет по живому. — У нас с Дином до свадьбы нечто вроде «свободных отношений»: видишь ли, ему иногда просто необходимы члены. Уж такой у меня муженек! Правда, он мог бы найти себе кого-нибудь получше, чем убогий псих-наркоман. А ты что, думал, у вас тут любовь до гроба?  — Анна! — рыкнул он, и та даже вздрогнула. Затем Дин все-таки посмотрел на Кастиэля, взгляд которого застыл. Он и сам, кажется, застыл. Первое желание — лечь на пол и умереть. Он чувствовал, как сам разрушается. — Кас, давай поговорим спокойно, идет?  — О чем? — выдавил все-таки он, чувствуя, как нос начинает щекотать. — О твоей жене? — ухмылка появилась на губах, потому что он понимал, насколько жалок.  — Кас… Давай будем вести себя как взрослые люди.  — Дин, да пусть он катится! Вали отсюда к черту! — в ее взгляде была ненависть. Она ненавидела Каса, это чувствовалось всем телом, кожей. — Если ты чем-то заразил моего жениха, ублюдок!.. Надеюсь, ты сдохнешь после первой же дозы.  — Анна, блять! Сколько желчи, сколько яда было в ее словах. Она говорила про свободные отношения, про то, что «ему иногда нужны члены, такой уж у меня муженек», но она ненавидела Кастиэля, потому что ревновала. Она разбивала его снова и снова, пока внутри него что-то не защемило, не треснуло и не заглохло насовсем.  — Вы правы, — перебил Кастиэль и почувствовал себя ужасно жалким, таким убогим, хуже, чем червяк на асфальте после дождя. Дин и его невеста вдруг стали такими большими, а он — маленьким, уменьшившимся до размеров комара, и они с легкостью его затоптали. — Убогий псих… — повторил он, ощущая вкус этих слов, ощущая, сколько в них правды. Убогий, жалкий наркоман. Не такой нужен Дину. Да Дину вообще никто не нужен. Ему нужен секс. — Простите, мэм. Вы правы. Он слабо усмехнулся, не смотря больше на Дина. Развернулся к двери, сжимая в руках свой рисунок. Затем он посмотрел на урну рядом с дверью, потом — на свою работу. Он поднял лист и разорвал его, выбросив клочья бумаги. Потом он вышел, ощущая, что готов просто умереть, прямо сейчас. Он хотел, чтобы его схватил сердечный приступ и он умер мгновенно. Дин его не остановил. _______ * — RED — Lie to me.