Пропавшие без вести

вы видели, как люди догорают? *

Кастиэля перевели в двухместную палату спустя две недели прибытия в больницу. Его нового соседа звали Бальтазар Роше, и ему было сорок три года. Он был белобрысым, высоким, чуток странным и очень болтливым. Кастиэль вошел в свою новую палату, огляделся, примечая, что на соседней койке кто-то обитает, судя по смятому покрывалу, крошкам печенюшек на нем, заставленную тумбочку и валяющуюся на белом пододеяльнике книжку Ремарка. Кас прошел на свое место и бездумно плюхнулся на кровать, все еще растрепанный, как выпавший из гнезда вороненок, сонный, бледный, с чуть синеватым оттенком кожи, с выразительными кругами под глазами и совершенно бесцельным взглядом. Он чесал руку, равнодушно оглядывая новое пристанище. Несмотря на отсутствие документов, миссис Милз оставила его в больнице, тем самым предоставив жилье и возможность хоть где-то существовать ближайшее время. Кастиэль сидел на своей кровати, болтая ногами в воздухе, когда дверь открылась. В нее зашел мужчина, который, завидев нового соседа, широко улыбнулся ему:  — Опа! — проговорил он, проходя к своей кровати. — А ты кто? Кастиэль пожал плечами. Затем он вдруг вспомнил правила приличия и протянул мужчине руку, которую тот мигом активно пожал.  — Я Рэйми, — прохрипел Кас, прочистил горло. — Рэйми Ренст.  — А я Бальтазар, — возвестил Бальтазар и снова растянул широкую улыбку, от которой у Каса мурашки по телу бежали — мужчина этот выглядел не лучше его самого, но сколько радости было в нем; хотя, вероятно, это были признаки психического расстройства или недавней истерики. — Но ты можешь называть просто Бальт. Тебе сколько, сынок? Кастиэля передернуло от этого слова, и он обнял себя, будто стало холодно.  — Девятнадцать, — просто ответил он, продолжая потерянно оглядываться. Книжка «Алиса в Стране чудес» все еще покоилась рядом, он принес ее сюда, потому что больше нечего было приносить — у него ничего при себе не обнаружилось. Ни сотового, ни бумажника, ни документов — ничего. Кастиэль иногда думал о том, куда делся Кроули и его прихвостни, куда делся Гадриил? Наверняка Кроули не стал бы искать своего вынужденного компаньона, но Гейд казался таким доброжелательным парнем… Совсем как Дин. Даром что внешне не похожи ни капли.  — Ты чего тут? — спросил тем временем Бальтазар, забравшись на свою койку с ногами. Кас изогнул бровь — то есть?  — Меня перевели, — недоуменно проговорил он, и тут же сосед фыркнул со смеху. Он снисходительно посмотрел на растрепанного паренька с потерянным видом и предпринял еще одну попытку:  — Я имею в виду, почему ты в больнице, — растолковал он, и уголок его губ все еще был поднят. Кас опустил глаза в пол, изучая его квадратики. Последние несколько дней он становился похож на немого аутиста и, кажется, медленно впадал в депрессию. Он сам этого не замечал, но Джудит иногда делилась этим с Норой, искренне интересующейся судьбой «того паренька из триста семнадцатой». — У меня вот кодировка.  — Кодировка? — эхом переспросил Кастиэль, отвлекшись от разглядывая пола. Бальтазар согласно кивнул.  — От алкоголя. Ну, знаешь, — он щелкнул пальцем себе по шее и как-то тяжко вздохнул, словно нес на своих плечах тяжелейшую ношу. Может быть, так оно и было, Кас не знал. Он забрался на кровать с ногами и оперся о стенку позади себя. За его спиной было большое окно, к которому была приставлена узкая больничная постель, и окна выходили прямиком на небольшой задний дворик клиники. — Так я не расслышал, почему ты тут?  — Я не говорил, — отозвался Кастиэль. Он не был уверен, что стоит говорить, но, с другой стороны, Бальтазар-то ему рассказал, почему он не может? Было видно, как Бальту нелегко говорить о своей мании, столько же, сколько было неприятно Касу говорить о своей. — Из-за передозировки. Бальтазар понимающе посмотрел на него. Затем он облизал губы, посмотрел в стену перед собой и проговорил:  — Я тоже что-то вроде передозировки отхватил, — откровенно поделился он. — Не пил пять лет. Пять лет ни грамма. А потом… У жены оказался любовник, и я нажрался в баре. Дерьмово.  — Дерьмово, — эхом проговорил Кастиэль. Он слабо усмехнулся, вдруг проводя параллели с собой и Дином и Бальтазаром и его женой.  — А ты сколько сидишь? И на чем? — продолжил разговорчивый Бальтазар. Видимо, за то время, что он провел в больнице, он скучал по компании. А тут к нему привели молчаливого паренька, которому, ну, почему бы не рассказать все? Касу тоже хотелось поговорить. Но он не мог решиться. — Эй, парень? Кас вскинул голову и посмотрел на Бальта.  — Что?  — Говорю, сколько уже дурью маешься, — доходчиво повторил Бальтазар.  — Три года. — Он вспомнил, как рассказывал это же Дину. — Морфин.  — У-у-у-у… — протянул Бальтазар. — Вот это — дерьмово.  — Еще как, — согласился Кастиэль. Бальтазар рассказал о себе и о том, что у него была замечательная жена, ее звали Мария, и она была красивой. Она была младше Бальта на двенадцать лет, они познакомились на одной из выставок авангардного искусства, на которую Бальтазар неизвестно как попал (как он утверждает). Он помнил, что она была одета в воздушную белоснежную блузочку, красивые строгие брюки, расширяющиеся к концам, ее волосы были завиты в упругие кудряшки насыщенно-угольного цвета. Когда они встретились, Бальтазар был очарован; ему, гуляке и почти что беспробудному пьянице, которого каким-то чудом не выперли с должности профессора истории в одном из колледжей, вскружила голову какая-то всезнайка, гуляющая на досуге по всяким выставкам. Мария была приезжей из Италии и очень красивой, как говорил Бальтазар, и спустя время они поженились. Она терпеть не могла его пьянство, она разбивала бутылки и выливала виски в раковину, не обращая внимания на побитый взгляд своего мужа. Поэтому пять лет назад, после очередного скандала и обещания Марии подать на развод, Бальтазар решил закодироваться: он отправился в одну из частных клиник и заплатил кучу бабла, чтобы избавиться от мании. Он мучился полгода, пока не понял, что сможет жить с этим, с этой трезвостью и реальными взглядами на мир. Реальный мир ему не особо понравился, не хватало горечи на языке, боли в печени, утреннего сушняка и страшного похмелья, как бы по-мазохистски это ни звучало. Но Мария была рада, так что Бальтазар твердил, что делал все ради нее и что вполне сможет потерпеть ради своей жены. Кастиэль чувствовал странное, удушающее чувство понимания и солидарности, и кутался в свой пододеяльник, выданный вместо одеяла, потому что в больнице было жарко, а ему — холодно. Тогда они жили в Миннесоте. Бальтазар рассказал, что свернул бы ради Марии горы, что готов был посвятить ей жизнь, заработать денег, уехать жить куда-нибудь, где тепло, в Сан-Франциско или Чикаго. Месяц назад Бальтазар вернулся с работы и услышал странные звуки на верху — когда он говорил об этом, вспоминал об этом, он не смотрел на Каса, потому что в его глазах отражались льдинки застывших слезинок — он поднялся на второй этаж, в их спальню, где застал не самую прекрасную сцену в жизни.  — Да меня нахрен чуть не вырвало! — поделился Бальтазар. После этого он ушел и напился в первом попавшемся баре. Напился после пяти лет воздержания, после мучений и кучи денег на кодировку. Он просто взял и напился. А его жена собрала вещи и уехала со своим любовником в Италию. После всего этого рассказа наступило удушающее молчания, и Кастиэль чувствовал, как сердце его трепещет от тоски и обиды за себя и за Бальтазара. Потом, после пяти минут в тишине, Бальт всплеснул руками и бодро поинтересовался:  — Сок будешь, ребенок? — так, словно и не было в его жизни никакой предательницы-жены и беспросветного алкоголизма.  — Если тебе не жалко, — робко пожал плечами Кастиэль. Но Кас не рассказал Бальтазару о Дине. Не обмолвился и словом о том, что тоже как-то раз встретил такую вот «Марию», собирался посвятить ему жизнь, а в конце остался с носом. Странно вот так оглядываться назад: кажется, все хорошее было так близко, а потом — эта яма. Как будто идешь ты по бесконечному васильковому полю, далекому и прекрасному, с сочной зеленой травой, распустившимися на ее фоне белыми ромашками, голубоватыми васильками; небо над тобой такое ярко-синие, солнце светит в спину, согревая, и ты идешь, идешь и идешь, уверенный, что жизнь прекрасна, а потом — бам, и какая-то глубокая яма, словно выросшая под ногами. Падаешь в нее, ломаешь себе ноги, пытаешься карабкаться, видишь небо, васильки склонились над тобой, ромашки, шмель пролетел, подул ветерок; но земля осыпается тебе на лицо, и ты плюешься, морщишься, а спустя время просто забиваешь на все рукой. И вот ты уже отчаялся. И сгнил там. Странное чувство смотреть назад и думать, как могло бы быть. Кастиэль не рассказал Бальтазару о Дине ни на следующий день, ни через день. Бальтазар не очень интересовался. Он просто предлагал сок, который приносил его приятель, невысокий мужчина лет тридцати, угощал фруктами, шоколадом, а еще говорил. Очень много. И это как-то спасало Кастиэля от потери себя.  — Между прочим, шоколад повышает гормон счастья, — с умным видом говорил Бальтазар, откусывая от плитки внушающую часть. Кастиэль вертел в руках свой кусок. — Так что ешь. Кастиэль ел, но счастья от этого не чувствовал. Он постоянно вспоминал Дина, маму и то, как все могло бы быть, и от этого медленно ощущал, как утопает в своих мыслях. Еще он не спал. Совсем, лишь иногда дремал, а затем просыпался, одергивая себя. Прошло четыре дня его пребывания в палате Бальтазара, и он спал от силы пару часов, потому что постоянно просыпался от чувства, что падает в яму, вырытую прямо, как назло, под ногами. Он почему-то видел перед собой Дина, Анну, слушал их слова. Он видел Кроули, думал, где он и что с ним, что с Гадриилом, убили ли они Уриэля? Все это постепенно смешивалось вместе в одну кашу, и Касу становилось от этого еще хуже. А еще нестерпимо хотелось уколоться, так хотелось, что Кастиэль, кажется, продал бы душу за простой косяк, за маленькую, малюсенькую дозу — он сам введет ее и не будет никакой передозировки, он не умрет. Просто один маленький укольчик — и он счастлив, он бы даже не думал о Дине, о его наигранной теплоте, о его притворной нежности, о его искусственном трепете и такой же заботе. А без наркотиков Кастиэль постоянно вспоминал о том, как им было вместе, как они проводили время. Он постоянно думал о той прогулке на лодке, в первое их свидание, и тогда он поцеловал Дина, а Дин был таким доступным и желанным, желающим продолжить этот поцелуй. Тогда это казалось началом чего-то нового, невероятного и долгого, бесконечно, нестерпимо долгого, бессмертно долгого. Да уж, не прошло и полгода.  — Почему ты не спишь? — спросил его Бальтазар, закинув руки за голову и смотря в потолок. В палате мягко горела настольная лампа, от кроватей и тумбочек ползли длинные тени. — Ты боишься засыпать? Кастиэль сглотнул, безотрывно следя за полосками света, разбросанным по потолку — отсветы фонарей, фар машин, что за окном.  — Нет, — тихо проговорил Кас. Он глянул на Бальтазара, уголок губ подскочил вверх. — Я боюсь просыпаться. И понимать, что все еще здесь. Что все еще наркоман, грабитель, мошенник. Что все еще такой. А не кто-то другой. Не такой, какой нужен Дину. В его снах, которые, увы, так мимолетны, он нужен Дину таким, какой есть на самом деле. И в его снах он подходит Дину. Бальтазар ничего не ответил. * * * Спустя неделю житья с Бальтазаром, Кастиэль попросил у него телефон. После долгих терзаний, укоров, сомнений и собственных противоречивых мыслей, он попросил один звонок. Добродушный Бальт, разумеется, позволил, дал свой сотовый и без колебаний протянул Кастиэлю. Тот вышел в туалет, встал около подоконника у общих раковин. Он долго крутил телефон в руках, кусал губы, внутренние стороны щек, мялся на месте, переступал с ноги на ногу. Пару раз порывался уйти обратно в палату и жить, как раньше, продолжать как-то существовать, но в последний момент возвращался к окну. Глядел вдаль, на мерцающие огоньки города. Снова нарезал круги, чесал руку, хмурился. Затем он все-таки набрал номер, решился, глядя на вывеску «ВКУСНО И НЕДОРОГО».  — Аластар? Мне нужна твоя помощь. * * * Аластар приехал быстро, а Кас все порывался не идти. Он стоял на крыльце, переминался с ноги на ногу, все время смотрел на забор с задней части больницы, надеясь, что Ал не придет. Однако вскоре подъехала старая зеленая машина и мигнула ему. Кастиэль сглотнул, собрал в себе мужество. Он боялся смерти, жутко боялся, но жить так было как-то страшнее. Он полагался на «может быть». Вдруг пронесет? Вдруг его не коснется? Он подошел к забору, чтобы забрать то, что Аластар привез ему. Тот вышел из машины, в напяленном на лоб капюшоне, подошел к прутьям и, смотря на Каса, без запинок и прелюдий сказал:  — Чувак, тебе надо валить отсюда. И чем раньше — тем лучше. ______ * (1) — Lana Del Rey — Dark Paradise