Пропавшие без вести

эй паровозик! у тебя есть местечко для меня? я был закован в цепи, но теперь я свободен! я застрял здесь — неужели ты не видишь? я застрял в этом процессе ликвидации.*

Было холодно и темно. Кастиэль видел, как за решеткой то и дело передвигается охранник, толстый мужик, сжимающий дубинку в руках. Он заглядывал в камеры и проверял, все ли спят, все ли на месте. Кас иногда ловил на себе его холодный взгляд и притворялся, что спит. Он лежал на втором этаже узкой жесткой койки, сложившись вдвое, и сжимал подушку под своей головой. Глаза не думали закрываться, сон обходил его стороной, как чумного. В голову не лезли больше никакие мысли — там свистел ветер, потому что, Кас уверен, он бы рехнулся уже в первые пару часов своего прибывания в стенах СИЗО, если бы позволил себе думать. Нельзя думать, когда ты находишься в такой ситуации, нельзя. Не нужно гадать, что ждет дальше, потому что это так страшно — осознавать, что дальше будет только хуже. Тюремная форма не грела, но и тонкое покрывало не могло помочь. Пальцы дрожали, а сердце ухало глубоко-глубоко внутри, где-то за той стеной, которую Кас возвел для окружающего мира. Сколько часов он уже лежал, не двигаясь? Может, прошли даже пара дней. Но Кастиэль не заметил этого. Пару раз заходил Виктор. Говорил, нашел хорошего адвоката, и они с Грэйс решили оплатить его. Грэйс упала в обморок, когда узнала, что ее сын находится в СИЗО по обвинению в грабеже и тройном убийстве. Ей стало плохо, она какое-то время смотрела на своего мужа немигающим взглядом, а потом вдруг рухнула без чувств; детектив Хенриксен едва ли успел подхватить ее так, чтобы она не повредила живот или не ударилась сама. Она лежала на полу в его крепких объятиях, запрокинув голову так, что вокруг нее смоляные волосы раскинулись, как нимб. Виктор взял ее на руки и поднял вверх, аккуратно уложил на диван, принес стакан воды, проверяя температуру Грэйс — не то чтобы он знал, что делают в таких случаях.  — Нет, что ты… — шептала она, и ее голос был тихим, надломленным, слабым. Грэйс не верила, во что говорит. Не сейчас. — Что ты говоришь… Нет, боже… только не мой сын… пожалуйста, Господи, нет, пожалуйста… Виктор прижал ее к своей груди, и она вцепилась в его пиджак, крепко стиснула в пальцах, тонких и дрожащих, и слезы размазали ее свежий утренний макияж. Ее прическа растрепалась, черные волосы торчали в разные стороны, подол платья порвался при падении. Она выглядела так ужасно, что детектив Хенриксен пожалел, что рассказал ей обо всем. Кастиэль лежал, смотря перед собой. Завтра он встретится с матерью и увидит ее, вероятно, в последний раз. Он готов на это, зная, что его поступок непоправим — и это, наверное, даже хорошо. Хорошо, что он не может подумать над ним еще раз. Хорошо, что у него нет возможности отказаться от своих слов. Он временами думал о Люцифере. Между встречами со своим адвокатом, между сном и жалобным «проснуться» он думал о Люцифере, как о лучшем друге, что у него был, как о чем-то далеком и небывалом, и поэтому кажущемся таким прекрасным. Он вспомнил их пьянки, гулянки по темному лесу в промозглую зимнюю ночь, едва справляясь с ватными ногами и заплетающимися от алкоголя языком. Снежинки кружились, опадая меж деревьев, иногда их сменял ревущий ветер, царапающий кожу холодом. На небе были густые облака, и луны со звездами было не видно. Люк постоянно старался найти в черноте неба созвездия, известные только ему. Еще он говорил, что рай — невероятно скучное место, в которое он, даже если б мог, не отправился бы. Но это была ложь. Кастиэль просек ее, но закрыл на нее глаза. Он сам не знал, отправился бы в рай, если бы мог. Вряд ли он встретил бы там всех своих друзей. Аластара, Джуди, ЭйДжея, Люцифера… Но он наверняка встретил бы там Дина — он попадет в Рай. И, конечно, он думал о Дине. Ему не хотелось этого делать — чувства сковывали его, как стальные тиски, и он старался из них выпутаться. Голова болела от мыслей, почти что хлещущих через край; о маме, о друзьях, о Дине. О Дине, который хотел спасти его — он не бросил Кастиэля, не скрылся, не ушел. Не сдался, вернулся, пришел в тюрьму, чтобы взять вину на себя — вину, которая к нему не причастна. Он сделал это, потому что чувствовал себя виноватым. Кастиэль хотел бы сказать Дину так много… Еще уйму всего. Например, если бы у них было все хорошо, они бы поехали к океану. В Нью-Джерси или Филадельфию. Далеко, прямо на машине, по трассам и проселочным дорожкам. Они бы сделали это. Поехали к океану, как к далекой несбыточной мечте всех тех, кого Кастиэль знал. Всех тех, кого он не успел узнать достаточно хорошо. Океан так далек, так недостижим… Раньше казалось, он близко. А теперь он как будто на другой планете в миллионе световых лет от Земли. Теперь Дин съездит к океану вместо него. Вместо ЭйДжея, вместо Майкла. Погуляет по берегу, посмотрит на волны. Люк рассказывал, что море настолько синее, что, если долго смотреть на него, начинают болеть глаза. Что оно сливается с небом и становится похоже на другой мир. Кастиэль бы отдал так много, лишь бы взглянуть на это хоть одним глазком. Вместе с Дином. Они бы купили дом в Филадельфии. Дин бы нашел работу по душе. Кас доучился в школе. Он крепко-крепко зажмурился, и перед глазами поплыла чернота. Как бы он хотел оказаться сейчас в другом месте. Далеко отсюда. * * * Мама ждала его на следующий день в камере, куда Каса привел на редкость молчаливый Виктор. Коридоры тюрьмы тянулись бесконечными мирами, лабиринтами, из которых очень тяжело найти выход. Как только Кастиэль вошел в камеру через громоздкую дверь, на которой виднелось окошко для охраны, он увидел ее — бледную, худую, невыспавшуюся, такую бесконечно усталую, будто она тащила какой-то громадный груз в одиночку целую вечность, а сейчас ей выпал перекур. Только эта маленькая иллюзия отдыха не может спасти ее от того титанического труда, который она проделывает каждую секундочку своей жизни. Ее глаза были красные от слез, лицо припухло и побледнело, тушь размазалась по щекам неяркими узорами, как диковинный грим, и она все время протирала его носовым платком, желая скрыть, стереть. Детектив Хенриксен кивнул ей, сжимая ручку двери сильными пальцами. Грэйс изобразила подобие кривой улыбки, которая, как она надеялась, должна была как-то успокоить ее мужа и позволить ему удалиться. Виктор не изменился в лице, не стянул прилипшую маску пугающей серьезности, но он вышел вон, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оставляя Кастиэля наедине с мамой. Она подскочила к нему, словно кто-то нажал кнопку на катапульте. Ее наспех завитые кудряшки встрепенулись, весело подпрыгивая. Кастиэль сжимал челюсти так сильно, что у него заболела голова. Едва не упав из-за слабости во всем теле, Грэйс, все еще не веря своим глазам, встала напротив него, близко-близко, но пока что не решалась протянуть слабую дрожащую руку, проверить, так ли это, все ли здесь — реальность, и если да, то хорошо это или плохо? Она не видела своего сына так долго, что это казалось целой вечностью, проведенной в маленькой темной каморке, где нет ни света, ни свежего воздуха. Кастиэль просто исчез, растворился в той бесконечности дорог Дакоты, в узких улочках и громких трассах. Он пропал, затерялся, не отправив ни весточки, не оставив звонка на автоответчике. Словно его и не было никогда — не было никогда Кастиэля Новака, которого Грэйс рожала 18 сентября, мучаясь и корчась от самой ужасной боли в ее жизни, боли, сменившейся невыразимой радостью и гордостью, когда ей в руки пихнули шевелящийся визжащий сверток. Ее сына. Ее мальчика. Кастиэль слабо улыбнулся, и застывшие в глазах грусть, вина, тоска все же прокрались в его улыбку. Он смотрел на свою маму, которую, кажется, не видел не меньше ста лет. Морщины под ее выразительным красными глазами стали глубже, лицо посерело, как зимнее небо. Ее волосы потеряли прежний объем, ее губы утратили озорную яркость, и с ужасом, прокравшимся внутрь, Кастиэль вдруг понял, что она постарела на десять лет. Он слабо улыбнулся, поднял руку, провел по ее влажной щеке, собирая на подушечках пальцев разводы косметики. Грэйс улыбнулась, и ее губы вновь задрожали.  — Кастиэль… — прошептала она хриплым голосом и вновь заплакала, обнимая его так крепко, что у него спер воздух, а сердце замерло, словно по команде. Мама обнимала его, со всей силой, что у нее осталась к тому моменту, со всей силой, присущей матерям, у которых вернулись их пропавшие без вести дети. Она рыдала на его плече, сгребая трясущимися пальцами ткань его тюремной формы, она цеплялась за него, так боясь, что он опять исчезнет. И больше не вернется никогда. Она дрожала как осиновый лист, и Кастиэль обнял ее в ответ, несмело положил ладони на ее острые лопатки и заключил в кольцо своих рук. Он был выше, сильнее, казался сейчас таким мощным по сравнению с этой хрупкой женщиной, но он чувствовал себя маленьким мальчиком, потерявшимся на вокзале. Где он, где его родители, где поезд, на котором они должны уехать? Он стоял на перроне, сжимая в руках игрушечного динозавра размером с бутылку газировки, и никто не знал, куда делась его мама. А потом он вдруг ее нашел — увидел в бесконечной толпе людей, в снующих прохожих и пассажирах. Он увидел ее кудряшки, ее всегда свежее молодое лицо, омраченное печалью, и он понял, что она тоже его искала — в каждом маленьком мальчике, встречающемся на ее пути; ее объятия такие манящие, и Кастиэль хотелось зарыться в них с головой, утонуть в ее защитном тепле. Он стоял, обнимал свою маму и чувствовал себя таким маленьким, таким слабым. Он будто вернулся в детство, глубоко, далеко, в то время, когда он обнимал так маму потому, что разбил ее любимую вазу, а она прощала ему это. Кастиэль чувствовал тепло маминого тела. Влагу ее слез на своей груди, на плече, ее стальную хватку на своей рубашке. Она ничего больше не говорила — она все знала, Виктор все ей рассказал. Она не спрашивала, где он был, что делал, как выживал. Она не спрашивала, почему так случилось и за что им все это. Они стояли друг напротив друга двадцать минут в полной тишине. Мама сжимала его руку, мягко проводила по ней пальцами. Кастиэль, уткнувшись взглядом в пол, чувствовал, как слезы бегут по лицу и скатываются в ворот рубашки.  — Мама… мамочка… — он поднял взгляд. — Мам… прости меня… мамочка… И разрыдался, как дитя. Грэйс прижала его руку к своим губам, которые вновь задрожали.  — Все будет хорошо, мальчик мой, — проговорила она сиплым голосом. — Все будет хорошо… Кастиэль хотел верить ей. Но это было так тяжело. Тяжелее, чем разом поднять целую планету и взвалить себе на спину. * * * Суд назначили на двадцать пятое января. Так сказал адвокат мистер Уолш на одной из их с Кастиэлем встреч. Все нюансы были утрамбованы. Дело закрыли быстро, так как улик было предостаточно, и Кастиэль сознался во всем сам. Так как он сознался еще и в грабеже, заодно Виктор пронюхал все и здесь — и, разумеется, не в угоду Касу, завели еще одно дело. Тогда нашелся и Гадриил Уилсон, все это время скрывающийся за горами пустых бутылок из-под дешевых виски и коньяка в трущобах неблагополучного района Сити, где обычно жили мексиканцы и черные. Гадриил сам согласился идти в суд — он был слишком истощен, измучен постоянным похмельем и желанием напиться, и сопротивлялся недолго. На все ушло меньше десяти минут — стоило Виктору влететь в хлипкие двери его помойки. Гадриил был пьян, зарос бородой и не переодевался уже уйму времени. Копы повязали его, хотя он и не сопротивлялся. Он был не в себе. Но был согласен на арест. Кастиэль не встречался с ним. Вообще, он ни с кем не встречался, кроме адвоката и матери. Дин не приходил. Он исчез, не оставив и следа, а Кастиэль не хотел звонить ему. Он думал, так будет лучше — если они больше не увидятся. Если та их встреча — последняя. Ведь прощаться в зале суда, после принятия обвинительного приговора, куда страшнее. Кастиэль безмерно скучал по нему. Он не представлял, как проведет в заточении всю жизнь, не способный увидеть его, не способный заметить, как из беззаботного парня он превратиться в настоящего мудрого мужчину, как из его внешности незаметно улетучится женственность, но останется красота. Красота в его веснушках, в его губах, в его глазах, ресницах. В его голосе. Кастиэль был уверен — с Дином все будет в порядке. Он будет счастлив. Только попозже. Когда тяжесть вины окончательно исчезнет. Суд за грабеж назначили на первое февраля. Гадриил дал показания, в которых говорилось, что он был в компании Кроули тем вечером, когда они вместе грабили аптеку. Он так же точно пил, ел, кололся и чувствовал себя относительно прекрасно. Он не был наркоманом со стажем — начал баловаться «майкой» примерно три месяца назад. В основном он уходил в продолжительные запои, которые иногда затягивались на несколько месяцев. Он жил на гроши, которые зарабатывал, играя на гитаре на улицах. Еще он воровал и пару раз попадался на грабеже, но каждый раз умудрялся усвистать от правосудия. И сейчас был наконец-то пойман, однако выручки с аптеки у него не было. Он утверждал, что, когда началась стрельба, он был в туалете, услышал выстрелы, выглянул за дверь, а затем смылся через малюсенькое окошко. Он говорил, что был пьян и на кумаре, поэтому почти не помнит, что видел. Но, смотря в глаза Виктору, он сказал, что видел Кастиэля, лежащего на полу. И сначала ему показалось, что он мертв. Стрелял кто-то другой? Виктор, разумеется, не особо поверил Уилсону. Все-таки тот был ненадежным источником — он был пьян в момент преступления. Но это был единственный свидетель, о чем мистер Уолш потом поведал Касу.  — На него мало надежды, но он единственный живой свидетель, — протараторил он, вытирая лысину белоснежным носовым платочком. — Думаю, это можно обыграть в суде. Кас был не уверен. * * * Кастиэль не захотел встречаться с Дином накануне дня суда. Он видел его во сне каждую чертову ночь, видел его лицо на замызганном потолке, утопающим в темноте, слышал его голос за дверью клетки — так, словно он рядом и уже готов открыть дверь, чтобы войти внутрь. Словно он вот-вот появится, и, может, он не рассеет эту густую темноту, в которой Кас тонул каждую секунду, но это было бы его спасением. Он хотел просто посидеть с Дином, как они делали это раньше. Когда-то они играли в карты, пили чай, катались на лодке. Когда Кастиэль закрывает глаза и видит все это, ему кажется, что это было очень-очень давно. Что озеро, в котором они поцеловались впервые, высохло, а лодка сгнила. Что-то место, где они играли на детских автоматах, сгорело дотла, и нет больше ни единого упоминания о том, что они с Дином когда-то там были. Теперь, когда Кастиэль знает свою судьбу наперед, ему кажется, что дом Дина, в котором горит свет, маня к себе, на самом деле растаял в ночи, в которой Кастиэль никак не может найти дорогу домой. И лишь сейчас, лежа на кушетке в тюремной камере, он понимает, что не найдет ее никогда. Что он искал не там, где нужно. И теперь обратной дороги больше нет. Ночь на двадцать пятое января длилась вечность. Тянулась, словно кто-то поставил ее на паузу. В камере было темно, и Кас видел Дина в каждой тени, слышал его голос в каждом отголоске эха, раздающимся вне стен камеры. Еще он слышал шум океана. То, как вода переливается, как она пытается поглотить сушу, а потом отступает. Люцифер говорил, океан настолько синий, что если долго пялиться на него — заболят глаза. И как страшно понимать, что ты никогда не узнаешь, так ли это на самом деле. ЭйДжей не мог узнать. И Кастиэль не узнает. На суд было страшно идти. Руки дрожали, пот струился по вискам и лбу. Мама принесла Кастиэлю новую одежду из дома, постирала ее, погладила, и она даже улыбнулась краешком губ, когда увидела Каса в ней.  — Это костюм твоего отца, — проговорила Грэйс, поправляя галстук, — он носил его, когда мы познакомились. — Она смотрела на проделанную работу, не поднимая взгляд на глаза сына. — Он хотел, чтобы ты его надел. Когда-нибудь. Кастиэль взял ее за руки. Он поймал взгляд мамы, и увидел, как по ее щеке катится слеза, прочерчивает соленую дорожку к линии челюсти, скрывается на шее и впитывается в воротничок черной блузы.  — Я никогда не говорил тебе этого, — проговорил Кастиэль, мягко поглаживая мамину ладонь. — Но я люблю тебя, мама. И я не представляю, как тяжело тебе было со мной. Прости меня, пожалуйста, мама. — И он улыбнулся ей, больше не плача. Грэйс крепко обняла его, так, что Кас почти почувствовал, как ребра трещат. Но он позволил ей это. Он больше не выпутывался из ее объятий, больше не чувствовал никакого раздражения. Он больше не хотел поскорее сбежать от матери и вернуться в каморку Аластара, чтобы наколоться всяким дерьмом. Господи, каким он был кретином. Наркотики — не то, что было ему нужно. Он столько потерял, столько упустил, столько мог бы сделать. И когда он наконец понял это, было слишком поздно. Он потерял маму, отца, друзей и своего возлюбленного. И он думал, что это то, чего он заслужил за те годы, проведенные на неверной тропе. Он просто повернул не туда. А нужно-то было следовать прямо. * * * Кастиэль был почти что готов. Он оделся, причесался и сидел на своей кровати, смотря перед собой. Он не знал, который час, потому что часов не было, а определить интуитивно у него не получалось никогда. Ему казалось, прошло слишком много времени. Не час и не два — может, неделя, месяц или год. Он больше не переживал, не волновался. Мать простила его. Дин простил его. Он был спокоен и счастлив знать это. Он был бы рад, если бы знал, что Дина не будет в зале суда. Тогда он смог бы сосредоточиться на деле и постараться что-нибудь вспомнить. Может быть, увидев Гадриила, память проснется? Потому что все дни, проведенные в СИЗО, Кастиэль так отчаянно напрягал мозги, что болела голова, но он не обращал на нее внимания, стараясь откопать в подсознании ту ночь, когда он убил трех человек. Послышались тяжелые шаги. Кас думал, что это охранники снова совершают обход, но нет — шаги остановились у его дверей. Он поднялся с кровати, вытянул руки вперед. Охранник, вошедший внутрь, застегнул наручники на его запястьях.  — Адвокат ждет, — проговорил мужчина грубым басом. — Пошевеливайся. Кастиэль послушно шел вперед. Он знал, что это его час. Его завели в какую-то комнатку для допросов, где он был раньше, с самого начала. Увидев мистера Уолша, он немного растерялся.  — Разве суд не сегодня? — удивленно поинтересовался Кастиэль, присев на стул. Мистер Уолш расплылся в нервной улыбке — такой, какая всегда у него была. Он был мужичком низенького роста с лысиной и жирной кожей, блестящей на свету; он носил строгие костюмы и постоянно вытирался носовым платком. Но за то время, что они работали вместе, Кас понял, что мистер Уолш — хороший человек.  — Сегодня, — согласился адвокат, доставая платочек. — То есть, не сегодня… В общем, присядь! Кастиэль послушно сел, все еще с подозрением глядя на мистера Уолша.  — Хочешь водички? Вот, возьми, здесь душно, — он суетливо поднялся со стула и открыл окно.  — Мистер Уолш… — начал Кастиэль. Но тот перебил его.  — Кастиэль, — проговорил он, усаживаясь на свое место. Снова появился платочек. Потом так же исчез. — С тебя сняты обвинения.  — Что? Мистер Уолш улыбнулся.  — С тебя сняты обвинения! Сегодня Виктор заходил, и мы с ним побеседовали. Нашелся настоящий убийца. Приплели еще показания Гадриила, он опознал преступника, и… В общем, тяп-ляп — готово! Тебя отпустят уже завтра. Кастиэлю казалось, мир вокруг перевернулся, встал с ног на голову, а сейчас в кабинет войдет марсианин с тремя головами и провозгласит механических голосом: «Ро-о-о-о-о-озыгрыш!», и Кас проснется в своей койке, залитый потом и слезами. Слезами, потому что это не может быть правдой. Слезами, потому что это все — дурацкие мечты и вера в чудеса, которых не существует. Кас сглотнул неприятный ком, внезапно образовавшийся в горле, и, преодолевая спазмы в груди, разлепил пересохшие губы:  — К… кто? — сокрушенно спросил Кас, едва способный говорить. — Кто убийца?  — Некто… — мистер Уолш поднял документ-досье, взял пухленькими пальчиками очки, аккуратно положенные рядом с емкостью для ручек, и еще раз вчитался в имя преступника. — Люцифер Самаэль Райан. Он явился с чистосердечным признанием два дня назад. * * * Он настоял поговорить с Люцифером. Виктор долго отказывался, говорил, это не пойдет Кастиэлю на пользу — все-таки из-за Люка он вытерпел месяц тюремного заключения. Он мог сорваться на него, сделать что-нибудь необдуманное и тогда точно придется отвечать перед правосудием. Но Кас зарекся ничего не делать Люциферу, хотя в горле и стоял ком, и говорить было трудно. Виктор, скрипя сердцем, позволил. Кастиэль вошел в кабинет с закованным в цепи Люцифером как свободный человек. На нем больше не было наручников, к нему не приставили охрану — больше нет. Было так ново, странно вновь стать обычным, вновь стать нормальным. Ветер с улицы казался крыльями свободы, которые готовы унести Кастиэля куда угодно хоть сейчас. Грэйс внесла залог за Кастиэля, и ему оставалось дожидаться второго суда дома. Но он не собирался возвращаться туда, пока не увидит своего лучшего друга. Мужчины, приставленные к камере для допросов, пропустили его. Сердце ухало, как ненормальное. Кас не радовался, что избежал тюремного заточения. Он не мог, не хотел менять свою участь на свободу, принадлежащую Люциферу. Это было чем-то запредельным, чем-то, чего Кастиэль не мог объяснить. Он не знал, сможет ли спать по ночам, зная, что Люк сидит за решеткой по его вине. И неважно, в чем эта вина заключалась. Если бы он не встретил Кастиэля, его жизнь не пошла набекрень.  — П-привет, — проговорил Кас, его голос дрогнул. Он встал у закрывшихся за ним дверей и смотрел на Люцифера, на его флегматичное лицо, в бледном свете лампочки кажущееся еще более бледным, даже пугающим, серым. Он неуверенно прошел внутрь и, отодвинув стул, уселся на него.  — Здорово, — отозвался Люцифер, стряхивая пепел с сигареты, которую спокойно выкуривал.  — Я… — Кас запнулся, глядя в лицо друга. — Я не представляю, что ты здесь делаешь.  — То же, что и ты, — усмехнулся Люцифер. — Отвечаю перед законом. Это, конечно, дерьмово, но мы пока что не живем в такой стране, где можно убить человека и не думать, что ты должен ответить за это. — Он затушил окурок. Кастиэль завороженно наблюдал, как дым танцует свой последний танец и растворяется в воздухе.  — Зачем? — Кас уставился на него, ища в его серо-голубых глазах… что-то. Хоть какое-то объяснение. Но там была пустота. Бесконечная и глубокая. — Зачем ты вернулся, ты мог уехать, прошел целый месяц, и…  — И оставить тебя отвечать за мои поступки? — с невеселой — как и всегда — ухмылкой продолжил за него Люк. — Я так не поступаю. Это подло, не думаешь?  — Да, но…  — Никаких «но», чувак, — оборвал его Люцифер. — Это мое дело. Можешь спать спокойно.  — Нет! — возразил Кас, уверенно подняв взгляд. — Это и мое дело тоже!  — С какой стати оно твое? — хмыкнул в ответ Люк. Он взял еще одну сигарету, запрятанную за ухо, и зажал ее в зубах. Затем он чуть наклонился, так, что его грудь касалась металлической поверхности стола, и наручники тихо звякнули. Он расплылся в ухмылке. — Я пришел туда, потому что знал, что вы уже будете обдолбаны к чертям к тому времени. Ублюдок Кроули должен был мне сто тысяч баксов. Немалые деньги, верно? Этот засранец бегал от меня по Штатам уже полтора года, даже лежал в проклятых дурках, лишь бы не попасться. Он оставлял за собой дерьмо, как следы на снегу. Один чувак, который отказался идти с ним на дело, слил мне, что засранец хочет хапнуть аптеку. Он вынес оттуда горы дури, и я знал, что пора наведаться в гости. Я взял свою пушку, револьвер 44-го калибра, такой же, как у Азазеля. Этот жопоротый спал с моим братом, когда тому было семнадцать. Они купили одинаковые стволы, а потом револьвер перешел мне. Я пришел к ублюдку в час ночи. Вас было больше, чем я предполагал. Я убил троих почти что мгновенно. Они были на кумаре — и обделаться не успели. Потом я забрал всю выручку и толкнул ее знакомому барыге, — он говорил так, будто хотел, чтобы Кас возненавидел его. Чтобы в нем проснулся вулкан отвращения, злобы и обиды, чтобы он забыл все, что было, когда они жили вместе, все их пьянки, всю их дружбу. Чтобы Кастиэль забыл, как Люцифер спас его от неминуемой смерти — холодной и голодной. Будто всего этого никогда не существовало. Он отпрянул, выпрямился на стуле. Кастиэль не отводил от него взгляда. — Я хотел и тебя убить. — Его глаза изменились, они больше не были ледяными, как айсберг. Люцифер смотрел прямо в душу. — Но потом понял, что ты жив — и это хорошо. Я знал, что свалят все на тебя. И я воспользовался этим. — Его пересохшие тонкие губы сомкнулись вновь. — Я воспользовался тобой. Кастиэль не мог ничего ответить. Не мог ничего сказать. Он смотрел на Люка, вглядываясь в его глаза. Раньше он видел в нем героя. Незаметного и тихого, такого, какой не желает славы, потому что слава кажется ему слабостью, привилегией, невозможной для него. Раньше… Кас поднялся с места, не сказав больше ни слова. Он постучал по массивным дверям, и вскоре в затворе заворочался ключ. Кас вышел, закрыв за собой дверь. Он вышел свободным человеком. Но не чувствовал радости. Он уселся на стул, стоящий в коридоре, и смотрел в пол. Все оказалось фикцией. Их дружба, их смех, их разговоры — все. Все это было ненастоящим. Его лучший друг был лгуном.  — Кас? Кастиэль потерянно поднял голову и невидящим взглядом посмотрел на источник зова. Дин. Дин стоял, нахмурив брови. Он опустился рядом, не сводя глаз с Кастиэля.  — Здравствуй, Дин, — хрипло отозвался Кас, отведя взгляд. Дин огляделся в поисках охраны.  — Что ты тут делаешь? Ты… — он не успел договорить.  — Меня оправдали. — Он сглотнул ком в горле. — Люцифер оказался убийцей. Он… он мной пользовался. Дин сжал губы.  — Люцифер? — переспросил он, хотя прекрасно все слышал. Ему жгло язык это имя. — Это… это твой парень? — И эта фраза — тоже. Она отражалась в его ушах неприятным писком, будто сейчас все вокруг взорвется.  — Что?.. — удивленно взглянул на него Кас, отвлекшись от созерцания пола. — Парень?  — Ну, твой парень, — Дин сглотнул, поерзал на стуле. — С которым ты жил.  — Па.? О, нет! Он мой лучший друг. То есть… был моим другом. Я так считал. Кастиэль усмехнулся своей нелепости. Был лучшим другом, точно! Разумеется, только такие «лучшие друзья» могут ему попадаться.  — Но ты говорил… — растерянно начал Дин.  — Я соврал, — резко отрезал Кастиэль, закрепив свои слова уверенным взглядом в зеленые глаза Дина.  — О… так он?  — Да.  — Ясно. То есть, я… Я не знаю, что сказать, — Дин поджал губы. Кас ничего не ответил, смотря сквозь стены, как завороженный.  — Где ты был? — только и спросил он, наблюдая, как один из множества мужчин в строгом костюме наливает себе стаканчик воды из кулера.  — Я… Я был здесь, — сказал Дин, проследив за его взглядом. — Каждый день. Но никак не мог набраться смелости и встретиться с тобой. Я… Просто думал, так будет лучше. Для нас обоих. Кастиэль усмехнулся. Он тоже так думал.  — Хочешь… хочешь, я подвезу тебя до дома? — Дин несмело улыбнулся, смотря на Каса. Тот какое-то время зеркалил его взгляд. А потом кивнул. * * * Кас проснулся посреди ночи. Он вскочил в своей кровати, удивленно пялясь в темноту. Фонари с улицы бросали узоры бледного света на стены. И Кастиэль почти что задыхался. Он вдруг все понял! Он кинулся к телефону, чтобы позвонить Виктору, который все еще был на работе, разбираясь с бумагами и ища совпадения в цепочке серийных ограблений. Но телефон вдруг сам затрезвонил в его руках. Справляясь с дрожью, Кас снял трубку.  — Алло? Кас? — раздался запыхавшийся голос Виктора на том конце провода. — Райан сбежал! * * * Никто не знал, как это произошло. Просто случилось. Кастиэль не стал ждать и взял мамину машину, чтобы отправиться в их с Люцифером дом и все обсудить. Сейчас или никогда — он должен его увидеть! Он должен поговорить со своим лучшим другом еще раз! И на этот раз — поговорить на полном серьезе. Он выхватил мобильник из кармана джинс, наспех надетых пару минут назад, и набрал знакомый номер. Обогнув одну из машину, вставших прямо перед ним, он проскочил на красный и чудом не столкнулся с проезжающей мимо легковушкой. Водитель черного БМВ злобно пробибикал и скрылся в темноте Сити. Гудки тянулись медленно и, казалось, то пропадали, то появлялись вновь. Кастиэль настойчиво прижимал сотовый к уху, рассчитывая, что вот-вот услышит знакомый голос. Пять, десять, пятнадцать…  — Да?  — Люк! — Кас чуть не вывернул руль на радостях. — Люк, где ты?  — Не твое дело, — прорычал Люцифер в трубку. — Только попробуй разболтать копам про дом!  — Не буду, — успокоил его Кастиэль, выворачивая на выезд из города. — Я хотел сказать тебе кое-что.  — У меня мало времени.  — Знаю! — он мчался по пустой дороге. — Люк, это и мое дело тоже, потому что мы друзья. Ты мог оставить меня умирать тогда, но ты не сделал этого. Черт, я бы сгинул, если бы не ты! Я знаю, что ты ненавидишь говорить о чем-то таком, но… Ты мой друг. Мой лучший друг. И я хочу помочь тебе. Мистер Уолш сможет постоять за тебя в суде. Может, тебе скостят срок. Не знаю, как, но мы придумаем что-нибудь. Честно. Люцифер молчал на том конце провода. Кастиэля напрягала эта тишина.  — Лука?  — Прощай, Кас, — отрезал тот.  — Что? Нет, постой! Никуда не уходи! Я сейчас буду! Но Люк уже повесил трубку. Кас подъехал к его дому спустя десять минут. На дворе еще стоял «Понтиак», приветливо глядя фарами на подъезжающую «Тойоту». Снег хрустел под шинами; Кас выпрыгнул из авто и помчался к дому. Свет не горел. Он с легкостью отворил дверь и прошмыгнул внутрь холодного темного дома. Прислушался, стараясь расслышать, есть ли кто живой.  — Люк? — голос звучал особенно громко в полной тишине. Кас прошел на кухню, но там никого не оказалось. — Люк? Он загляну за угол, в комнату с малюсеньким допотопным телевизором, но и там никого не было, никто не сидел в кресле. Тогда Кастиэль отправился в спальню Люцифера — точнее, в комнату, где стояла его кровать, потому что спальней это назвать было трудно. Под ногами хрустела грязь.  — Люк? — Кас дернул за ручку, но дверь не поддалась.  — Сваливай, — послышалось сердитое. Кастиэль несмело улыбнулся.  — Ты там? Люк, открой. Нам нужно поговорить, — он еще раз дернул ручку двери.  — Я НЕ ХОЧУ В ТЮРЬМУ! — Кас отшатнулся, слыша этот отчаянный крик. Все нутро вдруг свело судорогой, он почувствовал капельку пота, скользящую по виску.  — Люк, что ты делаешь?  — Просто уйди, Кас, — отозвался тот. Кажется, его голос дрогнул. Кас услышал звук заряженного оружия.  — Люк? ЛЮЦИФЕР! Открой! — он почувствовал липкий страх. Нет, только не его друг.  — Уйди.  — Но…  — Я сказал — свали! — рыкнул Люцифер. — Я НЕ ОТПРАВЛЮСЬ В ТЮРЬМУ.  — Нет, разумеется, черт, Люк, нет! Мы что-нибудь придумаем! — он прильнул к двери, словно хотел пройти насквозь. Люцифер был непоколебим. Кас молча стоял, надеясь, что он откроет. Его глаза бегали взглядом по комнате, сердце билось где-то в глотке.  — Лю… Хлопнул выстрел.

Все — фикция. И я тоже.*

___________ * (1) — Nick Cave & The Bad Seeds — O Children * (2) — Барбара Росек — «Дневник наркоманки».