Научи меня плохому

I

      Вечер — густая тишина. Квартира Тима почти лишена всяких звуков. Можно даже расслышать, как за окном лают собаки и срабатывает сигнализация. Тим лежит рядом на тесной для двоих кровати, прижимается. Стах зарывается носом в его волосы, словно пытаясь вдохнуть саму его суть. Тим пахнет мерзлой осенью, свежей, немного горьковатой. Запах у Тима — хрупкий и звенящий. Никак им не надышаться…       Тим не оживает. Его пальцы не бродят по Стаху, как обычно. Он просто рядом. Так близко и тесно, как получается.       Ему тоже не понравилось ссориться. Весь обиженно размяукался. Грустный маленький кот.       — Может, чаю?       Стах осторожно приподнимается, но Тим цепляется за него, не пуская.       — Не надо… Просто…       Хриплое Тимово «просто» — сложное, болезненное и просящее.       Стах подчиняется, чувствуя, как дыхание Тима горячей волной растекается по его коже. Настольная лампа светит ровным застывшим светом, и всё пространство — застывшее… Как они оба.       Может, Тим не просто «не хочет идти»… Может, он боится, что за пределами этой комнаты их хрупкое что-то рассыплется, как замок из песка.       — Ну что ты, кот?.. То прогоняешь, то держишь изо всех сил…       Тим не отвечает. Только отпускает Стаха, задетый этим замечанием… Ничего он, Тим, не держит, пусть Стах идет со своими глупыми фразами, со своими тупыми шутками, со своими попытками углубить то, что и так слишком сильно стало врастать под кожу.       — Мне больше нравится, когда держишь… — усмехается Стах. — Может, не будешь прогонять?.. Ты вроде еще утром не хотел, чтобы я лежал где-то, кроме твоей постели...       Тим слабо толкается. А потом его пальцы сжимаются на Стахе, будто он ловит падающий предмет, который никто не бросил.

II

      Стах выходит на балкон, прихватив пачку сигарет. И усмехается: ну он кретин. Надо было и в тот раз пройти через Тима. Чтобы он не надумал всякого.       Из открытого окна просачивается холодный ветер. Странная мысль: без Тима — холодно… когда он не жмется.       Тим, как будто позвали, выходит к нему в пледе и теплых носках. Он почти сразу подныривает под обнимающую его руку. Оттаивает…       Сигарету больше не просит.       Стах говорит:       — Я заморочный, Тиша… И «зануда», — он усмехается. — И мне никто еще так не нравился… Я пытаюсь сделать всё правильно… Это ведь ради «хороших воспоминаний». И если твои хорошие — дома, это нормально, просто можешь мне объяснить. И я не считаю, что ты «дешевка». Наоборот…       Тим снова сжимает пальцы. Тычется носом. Тихо сознается:       — Я придумал кое-что про птиц…       Стах улыбается:       — Я весь внимание.       — Можешь сделать для них скворечник… на память. Чтобы осталось…       Стах усмехается и выкидывает окурок. Это простая просьба. Мозг у него сразу включается и начинает обдумывать предложение:       — Ну давай… А из чего?       — Ну… — Тим вдруг смущается, и Стах расплывается: это еще почему?..       Тим берет его за руку и тянет за собой в кухню, но отпускает на пороге. В этом своем пледе он скользит по кухне, как смешное плюшевое привидение — такое же синее, как полумрак в коридоре, куда он ныряет из теплого желтящего света.       Стах усмехается, закрывает дверь на балкон и идет за ним.       Укутанный в теплое Тим садится возле кровати прямо на пол. Плед съезжает с его головы, и он становится нахохленный, со взъерошенными черными волосами. Он выдвигает ящик. Хороший такой ящик, длиной с кровать. На одной половине вещи лежат, а вся другая половина — деревяшки какие-то, дощечки, инструменты…       Стах стоит в проходе и наблюдает со стороны.       — Это хобби твое?.. — усмехается он.       — Нет, это…       — Что?..       — Просто…       — Просто спишь на этом?       — Ну Арис… — куксится Тим.       — Что, Тиша? — смягчается тот. — А как?       — Ну… вот так… — отвечает Тим. И, решив, что ответил, добавляет: — У меня папа с этим не очень: он говорит, что ему только живое дается.       — Живое — в плане?       — Ну… животные. Он же ветеринар, я говорил…       — Понял.       Стах опускается на пол рядом с Тимом и начинает изучать, что к чему.

III

      За окном завывает северный ветер. Звучит как майская метель. Где-то в Питере, наверное, сейчас гроза…       У Тима в комнате пахнет древесной стружкой. Доски пришлось подпиливать вручную, маленькой пилой. Стах заранее высчитал и померил, какое всё должно быть по размеру. Даже нарисовал Тиму эскизы, и вроде схематично, а вроде получилось очень живо. Линии у него размашистые, длинные и резкие; видно, что рука набитая.       Тим теперь иногда бережно держит этот листок — с пометками и размерами, чтобы сравнить с промежуточным результатом. Или поглаживает эскиз, как живой. Стаху от этого смешно.       Рядом с ними — груда досок, извлеченных из загадочного ящика.       Стах спрашивает:       — Откуда у тебя это добро?       Тим пожимает плечами:       — Папа принес… Он даже попытался как-то помочь… но у него… ну… не так работает ум…       Тим обрывает что-то личное и сквозящее, внезапно увлекшись сортировкой шурупов по размеру. Стах не спрашивает. Он уже понял: этот ящик — кладбище нереализованных планов, место, где надежды отца столкнулись с тишиной сына.       Рука Тима, оставив шурупы, касается руки Стаха, ловит беспомощно, и он говорит:       — У тебя хорошо получается… всё… Видно, что это твое… Ну в смысле… Ты говорил, что собираешь модели, и ты вроде… ну, не строишь дома, но можешь вот так сразу сообразить, что к чему… Ну… — Тим запинается. — Это, конечно, не полноценный дом… Просто домик для птиц… Но всё равно заметно…       Стах ловит его беспокойную встревоженную руку. Тим после ссоры — очень уязвимый. Несчастно гнет брови. Стах целует ему пальцы. Чтобы сказать: «Всё в порядке»… но Тим, кажется, только расстраивается еще больше.       — Я пойду сделаю чай… — говорит Тим, выбираясь из пледа. — Ты будешь?.. Без сахара…       — Да.       Тим теперь много знает о Стахе. Чем он занимается на работе и в жизни, какие у него вкусы в постели, какие дилеммы в жизни, даже какой он пьет чай… А еще Тим буквально достал до самого дна… Потому что Стаху важно слышать: то, чем он занимается, — это его. До сих пор важно. Даже в двадцать четыре.       Стах — человек не очень открытый и не понимает, как это случилось. За каких-то несколько дней…       Тим приносит две чашки и кусочек торта. Стах не любит сладкое, поэтому весь пропитанный бисквит и весь нежный крем — для Тима.       Тим ставит чашки на пол, кутается обратно в свой плед и принимается за тарелку. В создании скворечника он не очень-то помогает, только следит за руками Стаха, привычными к мелкой работе с моделями и макетами.       — Тут надо отверстие сделать, — Стах чертит карандашом круг на передней стенке. — Для птиц. Или для тебя — вдруг захочешь поселиться, — он усмехается. А потом по-доброму расплывается: — «Домик для птиц»…       Тим смущается:       — Ну я просто так сказал…       Помолчав и поковырявшись в торте, через время Тим сознается честно:       — Я в детстве думал, что скворечники делают, чтобы птички в них жили, как в домиках…       Стаху смешно:       — А что не так? Они там гнездо вьют или что?       — Ну... я никогда не видел... Обычно какие-нибудь бутылки и коробки... Там особо не поживешь.       — Наверное, просто чаще кормушки вешают. Тоже неплохо. Кафешки для птиц...       Тим смеется, почти уже совсем оттаяв. Плед у него в мелких опилках и пыли. Пол вокруг тоже, хотя Стах предусмотрительно выпросил газеты, чтобы застелить рабочую поверхность. Вообще, конечно, обрабатывать дерево в жилой комнате — дело не самое дальновидное и не очень безопасное. Древесная пыль — одна из самых вредных и тяжело оседает на легких. Но один раз, пожалуй, ради благой цели можно. Да и Стаху грех читать лекции еще и на эту тему: он заядлый курильщик.       Тим кладет кусочек торта в рот и, подумав немного, отодвигает тарелку. Он подползает ближе, садится напротив и тянет к себе. Он целует Стаха в губы, ласково коснувшись рукой его шеи.       Он шепчет:       — Можно ты попозже закончишь?       Он бессловесно просит вернуться к нему и в близость с ним.       — Только помою руки… — говорит Стах. — А то еще оставлю на тебе занозы…       Тим закрывается от Стаха рукой (возможно, в занозах), скрывая улыбку и немного испанского стыда, но вздыхает и послушно отпускает.       Когда он возвращается, Тим сидит в кровати без пледа и ждет его. Стах встает рядом, разрешая нетерпеливым тонким пальцам стянуть с себя спортивные штаны с бельем. Стах принес кое-какие домашние шмотки, ему так удобней ходить в чужом доме. И дома вообще.       Футболку он снимает сам. Укладывает Тима на постель.       Тим берет смазку со словами:       — Если что, я недавно мыл руки на кухне…       — Не стыди меня, — просит Стах.       Тим умиляется:       — Ты стыдишься?..       — Постоянно…       Тим сам себя смазывает пальцами. Они уже занимались любовью несколько часов назад, и розовый трепещущий анус теперь почти всё время так хорошо и преступно растянут. Тим по-прежнему очень узкий, но он может принять в себя без подготовки. Эта мысль — обжигающе горячая.       Тим наблюдает за Стахом: смотрит?       Не сводит глаз.       Тим прикусывает губу и, потянувшись к нему, шепчет:       — Я не против, что ты такой…       Стах отвлекается на теплый мягкий поцелуй в губы, на нежные движения языка — на своем. Он вжимает Тима в постель, и тот охотно отзывается на тесный контакт их тел, на горячее соприкосновение кожи.       Стах отстраняется, нащупав вслепую презервативы, и говорит:       — Неоспоримое преимущество того, что мы дома, а не где-то гуляем… Всё под рукой…       Тим смеется. И садится, когда Стах пытается разобраться, какой стороной натягивать… Тим помогает рукой. Потом смазывает и гладит двумя. То пальцами, то ладонями. Он знает, что Стаху нравится, когда сжимаешь покрепче. Поэтому дразнит. А еще опускается вниз на мошонку… и Стах застывает, прислушиваясь к ощущениям от осторожных пальцев и к тому, насколько близко они подойдут к его границам — до момента, когда стоило бы сказать: «Красный».       Рука Тима не стремится уйти слишком далеко, но аккуратно массирует подобравшиеся яички и самое их основание, где чувствительнее всего.       Стах прерывает, уводя его руки обратно на свой член, и говорит:       — Ты собирался использовать смазку с определенной целью. Вперед.       — Хочешь, я тебе немного подрочу?       — Не очень. Я и так плохо держусь.       — Настолько заводит?..       Обида Тима выветрилась, как только он оказался раздетый под Стахом. Интересно так. Познавательно.       Стах роняет его на постель и ставит в известность:       — Узкий горячий ты — вот что меня заводит.       Тим соглашается:       — Ты любишь, когда туго…       Он сейчас договорится… и Стах что-нибудь с ним плохое сделает.       Тим просит:       — Можно я сверху?       Стаху нравится Тим сверху. Во-первых, одно удовольствие — видеть. Во-вторых, никакой боли в колене. Но он не может контролировать темп и глубину, а Тим подстегивает его ощущения томным и откровенным представлением… Стах не хочет спустить раньше времени. Иногда ему кажется, что он не протянет даже минуты — настолько Тим невыносимый, мучительно притягательный…       Но Тим уже подталкивает Стаха, чтобы поменяться с ним местами… и тот давно под мягкой пушистой лапой.       Тим насаживается сам, и его прохладные, влажные от смазки руки ложатся Стаху на грудь. Он тихонько постанывает, приподнимаясь и опускаясь… и Стах чуть царапает его кожу наждачными пальцами, покрывая белое тело мурашками. Тим ловит его на себе, чуть запрокидывая голову и ускоряясь. Он показывает: руки Стаха на нем — это так хорошо… и смотрит поплывшим взглядом, опустив черные-черные ресницы… Он любит, что он желанный и что каждое прикосновение Стаха его обжигает. У Тима всегда как будто немного ниже температура. Он всхлипывает и закрывает глаза…       И Стах тормозит его на себе, а потом садится, чтобы обнять. Замедляет Тима, который сразу примагничивается и обвивает руками. Его приоткрытые губы оставляют на щеке Стаха влажный след, и сбившееся дыхание опаляет кожу.       Может, Тим прав… Это определенно лучше прогулок.

IV

      Повторно заласканный в ванной, довольный и уставший кот потягивается, укладываясь на живот. Он совершенно нагой и совершенно бесстыжий. Его белое тело всё выставлено на обозрение. Он приподнимает бедра, расстилаясь на постели, и его руки плавно погружаются под подушку… Стаху кажется: ему жизненно необходимо наблюдать это каждый вечер.       Он укрывает Тима, пряча от собственных глаз, и наспех убирает рабочий беспорядок, оставленный на полу. А потом спрашивает, где пылесос.       Тим ложится набок и подпирает щеку рукой. Он зевает и не понимает:       — Ты еще убираться тут будешь?..       — Да, здесь много пыли от древесины, а мы планируем спать.       Тим спрашивает:       — Может, ничего?.. Или ты не доделаешь?       — Доделаю. Только завтра.       — А завтра опять всё расстилать... Не лень?       — Лень, но надо.       Тим сомневается и признается:       — У тебя как-то сложно всё... Мне, если лень, то не надо...       — Тиша, — усмехается Стах. И решает: — Ты, значит, жил просто.       Тим расплывается — заранее. А потом шепчет:       — И дрочил в свое удовольствие...       — Ты дошутишься. Ничего больше не скажу. Сначала выпытывал, теперь дерешься.       У Тима сразу сочувственное выражение. И он изо всех сил пытается перестать ржать. И клянется самым чистосердечным тоном, пытаясь поймать Стаха в пространстве и приласкать:       — Не дерусь... Не обижайся. Мне за тебя грустно. Никак не выходит из головы... и постоянно приходится к слову...       Стах щурит на него темные глаза и выдыхает:       — Пакость котячья.       — Ну Арис... Прости.       — А ты полы помоешь?       У Тима сразу — сложное страдающее выражение лица. Он гнет брови и не понимает:       — Блин, я настолько тебя обидел?..       — Да.       Тим без сил откидывается на постель и думает, всматриваясь в потолок. Он выглядит так, как будто ему сложно решить, что важнее: лежать или быть прощенным. Стах уже чувствует: в этой битве он проиграет. По-любому.       Тим снова поворачивается к Стаху. Глаза его полны надежды:       — Может, я лучше заработаю прощение минетом?..       Стах не уверен. И уточняет:       — А насколько тебе нравится это делать?       Тим сминает губы. И подначивает:       — Что «это»?       — Сосать, Тиша.       Тим показательно задумывается, опуская взгляд по Стаху. Потом поднимает глаза и прикусывает нижнюю губу:       — Да, это нисколько не наказание... Но, может, и к лучшему?.. Никаких плохих ассоциаций, только чистое обоюдное наслаждение...       — Тиша... — Стах не знает, как сказать цензурно, насколько в доску Тим гей. Но пытается и выдает довольно поэтично: — Ты голубее неба.       Тим зажимает пару сантиметров неба между пальцами. А потом смыкает их, показывая корейское сердечко.       И Стах говорит:       — Всё думал, показалось мне тогда или нет...       Тим снова демонстрирует пространство, обозначающее «чуть-чуть». И Стах, склонившись, кусает его за тонкие пальцы. Тим гладит его по щеке и запускает ему руку в волосы, притягивая к себе.       Стах, вспомнив их первый вечер из-за Тимова сердечка, сознается:       — Это было с первого взгляда... когда ты шел... Я просто смотрел и смотрел...       — А я сначала испугался... что ты со мной заговорил.       — А потом?       — Потом офигел...       — Я тоже. Это было пальцем в небо. В тебя.       Тим смеется. И спрашивает в шутку:       — Я — твое небо?       Вроде нелепо так... но сердце Стаха делает остановку.       Тим притягивает его к себе и шепчет:       — Будешь моим солнцем... Хотя бы две недели...       И целует в губы.

V

      Короче, полы всё-таки моет Стах.       Потом он моет руки. Долго. Сто лет. Тим лежит и ждет его, впервые за долгое время взявшись за телефон.       Когда Стах возвращается, Тим показывает примерно дюжину сообщений от контакта «Мари».       Она пишет: «Он единственный симпатичный рыжий на моей памяти, прямо вышел лицом, скажи спасибо его родителям».       Она пишет: «И высокий такой, и умный вроде, и даже из Питера. А архитекторы нормально получают?!»       Она пишет: «Ты подумай, не хочется ли тебе в Питер... Или вы только спите?!»       Она пишет: «Я так и знала, что ты с кем-то переспал, ты ходил такой довольный и загадочный, и это перед парой Соколова-то!!»       Она пишет: «Как тебе это понравилось? У вас был анал?»       Она пишет: «Если да, вы предохранялись? Всё нормально прошло?» Она пишет: «Котик, ты чего там молчишь? Надеюсь, тебе хорошо и ничего не случилось. Буду себе говорить, что ты просто наконец-то счастливый».       Она посылает ему кучу рыдающих смайликов: «Я так за тебя рада, ты заслуживаешь всего самого лучшего».       И наконец, она завершает свою беспощадную бомбардировку любовью словами: «Если он только тебя обидит, я его из-под земли достану, и в Питере тоже».       Стах говорит:       — У нас глубокое метро... Она уверена?       Тим прыскает.       А потом набирает: «Он очень хорош в постели. Когда уедет — я не смогу больше мастурбировать и умру».       Стах ржет, закрыв лицо руками. И не понимает:       — Господи, почему ты такой бесстыжий...       — Ну а чего... — Тим ничего бесстыжего не видит.       Стах отнимает руки от лица и переспрашивает серьезней:       — Очень хорош?       — Да...       — Взаимно.       Тим, подумав, решает:       — Сказали два бывших девственника...       Стах ржет. Хотя в его биографии этот факт скорее грустный и компрометирующий, чем смешной.       Тим размышляет вслух:       — Ну нет, я думаю, что всё равно... если любовник не очень, не важно, со сколькими он был... У Мари было много разных, с опытом и нет, но она почти ни с кем не кончает.       — Вы это обсуждаете?       — Да.       — Зачем?       — Интересно...       — Меня тоже будете?       Тим расплывается:       — Может...       От «Мари» прилетает: «Ну теперь понятно, как ты его терпишь! Красивый и хорош в постели. А еще из Питера».       Стах не понимает:       — Это какое-то мое достоинство? Прописка?       Тим смеется:       — Она просто мечтает туда переехать...       — Ясно.       Тим отвечает: «Еще он готовит... и убирает... и моет посуду... и покупает цветы, и торты... А я просто лежу».       Стах вздыхает:       — Типичный кот...       — А.       Тим расплывается.       «Мари» набирает с опечатками: «Судя по тому, какая он самовлюбленная задница в разговоре, ты ему очень нравишься!!!»       Стах говорит:       — Интересное выражение... «Самовлюбленная задница».       Тим хохочет, уткнувшись в него носом. А потом выключает и убирает телефон, не попрощавшись с подругой. Лезет обниматься. Целует между делом.       Спрашивает:       — Ты расстроился сегодня?.. что я не хочу ходить куда-то. Ты активный такой... Тебе со мной скучно, наверное, дома?..       — Нет. Правда нет... Просто хотел как лучше. Ну а получилось как всегда.       Тим грустно затихает.       У него всю ночь горит лампа… Выключать ее он запрещает. Он не стесняется, что боится темноты. Но свет — это не плохо… Можно рассматривать его изящную руку, контуры его тела... пока глаза не закроются сами.       Стах водит по нему пальцами, уже осознанно вызывая под его кожей сладкие искры, на его коже — мурашки. И шепчет:       — Я не хотел тебя сегодня обижать… и ничего плохого не имел в виду.       Тим говорит:       — Я знаю… Папа часто говорит, что со мной тяжело, потому что как ни тронь — больно.       Стах не замечал. Тим пару раз покуксился, конечно, но это были пустяки.       — Нам вроде не тяжело? Или тебе всё время больно?       — Не всё время… Но бывает… Не часто. Не так, как с другими. В основном, когда я вспоминаю, что скоро ты уедешь и поженишься...       А Стах еще зовет его. Куда-то. В Питер, в гости. Где у него всё непонятно с личной жизнью. Где непонятно, какое место в этой «личной» занимает мальчик-гимназист, которому он посвятил свой отпуск, условившись, что они разойдутся после...       Тим говорит:       — Но мне с тобой хорошо… Я как будто... ну, успокоенный?..       Стаху грустно. Это — физически. Режет внутри.       Он защищается усмешкой:       — Взаимно.       Гладит доверчиво прижавшегося Тима, прижимает ближе и целует. И не знает, как ему сказать: «Поехали ко мне? Я заберу тебя». Кто такое говорит?.. «Бросай всё ради человека, с которым не знаком даже неделю».       Стах просто обещает:       — Завтра доделаю твой домик. Повесим на дерево. Будешь смотреть на него из окна. Следить за птичками, как настоящий кот…       Тим улыбается и сжимает пальцы. Маленькие ногти царапают Стаха — не сильно и очень приятно. Как если бы кот сжал свою котячью лапку от удовольствия.       Стах, вообще-то, не особо любит кошек. Да и животных в целом. Ближе всего ему по духу собаки. Но этот кот… он такой исключительный. Неприрученный, неизведанный, отдаленный, отрешенный — при всей своей открытости. Незаконный и преступный, краденный на две недели...       Как его такого отпустить?..