Научи меня плохому

I

      Пока Тим спал, Стах сделал глупость: принес в кухню телефон. Который продолжает надрываться и напоминать, что у него в Питере есть жизнь. Об этой жизни он замолчал после размолвки с Тимом. Ведь Тим напомнил, что у него, Стаха, вообще-то, есть невеста… а у самого Тима почти нет прав… и никакого смысла — ехать в гости, чтобы потом еще больнее стало расставаться.       Тим делает вид, что не замечает настойчивых обеспокоенных звонков. Но аппетит теряет. Как и хороший утренний настрой.       Теперь он говорит:       — Можешь ответить… Я пока оденусь… Ну… — он мешкает. Объясняет: — Мы же… ну… вешать скворечник…       Стах пытается поймать его за руку, но Тим выскальзывает, будто чужие пальцы обжигают. Они так сплавились за эти дни, так тесно соприкасались друг с другом, так внимательно друг на друга смотрели… Стаху теперь очевидно, когда Тиму больно.       И он сбрасывает звонок, а затем отключает телефон и оставляет в кухне. Идет следом. Обнимает еще в коридоре. Шепчет:       — Выключил…       Целует Тима в макушку, притягивает ближе, клянется:       — Я выключил…       Зацеловывает Тиму щеку, сжимает в руках тело, которое сейчас кажется таким хрупким и тонким… Тим плавится и оборачивается, чтобы обнять. Он ничего не говорит и ничего не просит. Но он обещал быть убедительно благодарным… за утро, когда ему хорошо. Потому что, похоже, с ним такое случается крайне редко.

II

      Скворечник стоит в кухне, Тим со Стахом лежат в постели. И Тим гладит шершавые травмированные пальцы, валяясь больше на Стахе, чем рядом с ним. Стах думает, что могло бы принести удовольствие одинокому маленькому коту. После того, как он оттолкнул из-за Стаха подругу и отца… а потом еще бросил учебу.       — Твой папа не придет сегодня?       — Надеюсь, нет…       — Ничего, что мы его, получается, вынудили уйти из квартиры? Он здесь вроде живет…       — Редко.       — А ты?       — А я привык…       Тим тяжело замолкает, и Стах не хочет заставлять его грустить, просто интересуется о том, как устроена его жизнь, его мир. Из чего состоит. Чем он дышит. Как можно что-то поправить?.. за несколько дней…       — Я в свое время сам настоял, Арис… Ну, чтобы он был с кем-то. После мамы. И мне хорошо от мысли, что он может дальше жить. Потому что он долго не мог. Только теперь он не имеет права мешать мне. И не потому, что я чем-то пожертвовал, а потому, что это нечестно. По-человечески. И у меня с тобой не так уж много времени… так что с ним ничего не случится, если он подвинется, — тон у Тима снова обиженный, и он хочет подняться.       Стах садится с ним, удерживая.       — Тиша, ну что ты завелся?..       — Потому что ты просто так говоришь, будто ты на его стороне, а я поступаю с ним плохо.       — Я на твоей стороне. Но я бы хотел… узнать, как всё обстоит. Нельзя?       Тим тяжело замолкает, и Стах усмехается, сознаваясь:       — У меня очень строгий отец. И я думаю, что твой не так плох, потому что есть с чем сравнить… Это не значит, что я говорю, будто твой хороший. Это не мне решать… Но я бы хотел понять, почему ты один. Меня, собственно, волнует не столько твой отец, сколько ты. Но я, наверное, как-то неуклюже спрашиваю, что это тебя задевает. Не те подбираю слова…       Стах ходит на цыпочках. Никогда и ни с кем не был таким аккуратным. Он остерегается навредить, не так тронуть… и изо всех сил вглядывается в Тима, чтобы облегчить… Проблема, может быть, состоит в том, что облегчить чужую застаревшую боль так просто нельзя… особенно, как Тим выразился, «широкими жестами».       Тим остается с ним рядом. Потом обнимает. Тим очень не любит ссориться. Он ласковый, но почему-то затравленный и перепуганный. Царапается, шипит, защищается — если что-то не по нему.       — Ну что ты, маленький кот?       — Паршиво…       Стах уже сделал всё и даже больше, чтобы Тиму стало хорошо. Но, наверное, недостаточно. Может, лучшим решением было бы молчать. Не бередить чужие раны. Не уточнять. Стах жалеет, что открыл рот.       Тим — шкода. Тим — проказливый маленький кот, бесстыжий влюбчивый мальчишка, кокетка и нимфа. А под всем этим — очень несчастный… за своими хитрыми взглядами, колкими шутками, просьбами любить его в постели.       Стах бы в целом его любил…       И осторожно его обнажает. Причем взаимно. Руки у него не слишком подходящие для такой тонкой работы: мягкие воровливые лапы легче и проворнее выманивают его секреты. Секреты Тима — под семью печатями. Стах гладит бархатную спину огрубевшими пальцами, и Тим обвивает его руками, целуя в губы.       Стах бы сделал ему предложение. Гораздо охотней, чем девушке, которая его ждет… потому что ей даже на одну десятую так его не пленить, не приворожить, не заставить чувствовать… Потому что он не боится ее обидеть. Потому что он вообще не боится с ней. Этот страх перед Тимом делает Стаха уязвленным и уязвимым, но в ту же секунду сильным. Он такого никогда не испытывал. Ему кажется, он вообще мало что испытывал до Тима…

III

      Тим засыпает всякие семечки и зерна в скворечник. Он в это время задумчиво поучает Стаха, чем можно кормить птиц. Потому что далеко не всем можно, а люди не разбираются и не вникают. Стах вот теперь вникает.       — Можно кормить их некоторыми злаками, — говорит Тим. — Рисом лучше вареным…       — Варить рис для птиц…       — Ну может, если останется. Только если он нормальный, не тухлый. Им можно сыпать семечки и орехи. Сырые и без соли.       — А почему без соли?       — Ну… у них слабые почки. Так что соль не выводится, а копится в организме. Сразу обезвоживает и отравляет. Им потом сильно хочется пить, и если они не найдут достаточно воды, они могут умереть. Нельзя даже небольшой кусочек соленого арахиса. Это очень плохо кончится для какой-нибудь крошечной синицы. Она же крошечная…       Тим так ласково и заботливо говорит о птицах, что Стах улыбается, как кретин. Тим еще всегда использует такие милые слова, которые Стах в жизни не говорит: «немножко», или там «мечтательная картина», или «крошечная синица»…       — Слушай, — уточняет Стах, — это, получается, если высыпать соленые семечки, целая стая голубей может откинуться?       — Соль еще угнетает нервную систему. Они начинают теряться в пространстве и плохо летать… и становятся легкой добычей. Так что если они не умрут от обезвоживания и отравления, то от лап хищников… Лучше покормить фруктами, например яблоком. Птицы любят ягоды. Можно зелень, зерно. Только не хлеб. Хлеб — хуже всего…       — Так-то, Тиша, все кормят птиц хлебом…       — Да… и причем иногда плесневелым. Вот никто из людей не ест плесень? Почему?       — Так она токсичная, наверное.       — Вот. Себя не травят, а птиц да. Лучше бы отравили себя…       Трогательный кровожадный кот очень расстроен, и Стах силится не ржать.       — Птицы любят хлеб, — говорит Тим, — но потом им плохо. Нельзя никакие чипсы и печенье… Шоколад и конфеты. Молочку…       В общем, Тим долго распинается о птичьей диете, даже когда, одевшись, спускается вниз, обнимая скворечник. А у Стаха болят скулы — улыбаться.       Они выходят на улицу, и Тим просит повесить скворечник повыше, чтобы никто не сломал. Говорит:       — Когда мне было одиннадцать, я сто лет уговаривал папу слепить со мной снеговика. Он согласился, и мы долго лепили, весь вечер… У нас не часто с папой получается что-то делать вместе, чтобы… ну, знаешь, было не слишком тоскливо… С папой так всегда получается, что тоскливо… либо ему, либо мне. Но тогда было весело. И я не хотел уходить. И мы слепили одного снеговика, потом другого. Я даже уговорил его на третьего, хотя он жаловался, что очень устал. И вот тут во дворе у нас стояло три снеговика, и я ложился очень счастливый. Утром я подбежал к окну, чтобы проверить, как они. Но их кто-то сломал и разрушил…       Ужасная трагичная история о тройном снегоубийстве заставляет Стаха перестать скалить зубы. И он всерьез говорит:       — Меня поражают люди, которые не уважают чужой труд.       — Папа сказал: «Но ты ведь хорошо провел время?.. Это самое главное». Но мне до сих пор обидно, что это время… ну, не сохранилось?.. никак. Я знаю, они бы растаяли. Но они же могли постоять хотя бы немножко?..       — Ну, — усмехается Стах, залезая на дерево, — скворечник точно не растает.       Дерево они выбрали под самым окном Тима, чтобы он мог видеть, как птицы совьют гнездо. Птицы — лучше, чем снеговики. Хотя тоже не навсегда… Но «хотя бы немножко» они здесь поживут.       — Арис, а ты сделаешь еще поилку?.. Можно из бутылки, тут, внизу…       Стах просто отвечает:       — Да.       И Тим начинает светиться.       Они возвращаются обратно, и, поднимаясь по темным лестницам, Тим сразу ластится и мурчит.       А Стах ему говорит:       — Я, знаешь, что понял?       Про отца Тима и про их отношения…       — М-м?       — Я бы лепил этих снеговиков, сколько ты захочешь. Хоть армию, хоть до утра. И если бы их сломали, если бы ты, проснувшись, расстроился, я бы пошел собирать их обратно. И сделал бы ограду. Ограды, вообще-то, останавливают вандалов. Не всегда, но бывает. Когда висит специальная яркая лента или что-то вроде того…       Тим замолкает и расстраивается. И глаза у него становятся болезненно блестящие. Потому что ему больно. Тим отлипает, но держит Стаха за руку очень крепко… и больше ничего не говорит. Поскольку он откровенно болтал всю дорогу, начав с птиц, Стаху становится заметно… как давит тишина.       Тим открывает дверь… и Стах думает: надо всё-таки вкрутить дурацкую лампочку. Только сначала придется сходить за ней в магазин. И еще:       — А у вас есть стремянка?       — Нет, а что?..       — Не помешала бы.       — Для чего?       — Для лампочки, конечно. Я не хотел вкручивать, чтобы ты меня не прогнал. А то только часы останутся из дел…       Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться, а Стах тормозит его в прихожей и просит:       — Я не шучу, когда зову тебя в Питер… даже если просто починить часы. И я не хочу жениться, Тиш.       — Она вроде хороший вариант…       — В том-то и дело. Что просто хороший вариант.       — Если ты из-за меня — не надо…       — Я не мог решить, когда сюда ехал. И хотел получить ответ. Я его получил… Как будто гора с плеч…       Тим не знает, что сказать… и Стах видит по его взгляду: он не готов вот так броситься в отношения… Чувство между ними взаимное. Но Тим — не такой, как Стах. И по-другому на всё смотрит, по-другому всё ощущает. Самое страшное: он оставляет свои взгляды, ощущения и мысли при себе… и Стах не может его просить. Потому что просто боится… Да… Он мало чего в жизни боялся, пока они с Тимом не встретились.