Научи меня плохому

I

      Стах попросил Тима переслать сообщения с фотографиями, и у него появился контакт Мари. Теперь он может ей написать. Зачем-то… Спросить, почему Тим не может поехать в Питер… и как его уговорить. Честно ли это?       По большей части все те дни, когда Стах был с Тимом, он старался просто делать всё, чтобы Тим улыбался. Потому что приятно, когда улыбается…       Теперь Стах вспоминает слова Мари о том, что Тим обычно много грустит… и время от времени прогуливает уроки, когда становится совсем тяжело. И его вот такого оставить?..       Тим снова спит допоздна, игнорирует звонки классного руководителя. Стах знает о причине — и не будит. Только спрашивает себя, может ли он что-то сделать. За эту неделю. Решить. Такие конфликты — с одноклассниками — вряд ли решаются быстро, особенно если заходят далеко… Тим никому никогда не говорил, даже Мари знала только потому, что встречалась с непосредственным свидетелем.       Так что может сделать Стах?

II

      Стах заканчивает на кухне и думает лечь к Тиму, но его останавливает сообщение. На экране высвечивается: «Ты решил спрятаться ото всех? По хорошей причине, надеюсь». Контакт зовут «Капитан». И Стаху жаль столько времени с ним молчать.       Он честно отвечает: «По хорошей».       «Дина предположила, ты кого-то встретил. Девушку».       Не девушку. Но уточнение разбило бы Илье сердце, поэтому Стах молчит. Он не представляет, что тут сказать. Кроме: «Вернусь через неделю».       Илья пишет: «Все тебя ждут. Соскучились». Ставит улыбки. Но ему нестерпимо грустно. Стах не понимает, зачем знает. Просто знает — и всё.

III

      Стах думал, что влюблен в Илью. Он думал, что влюблен, два раза в жизни. Илья ему признавался в ответ. Они даже пытались. Но оба были слишком напуганы… Очень боялись потерять дружбу, очень боялись собственных чувств. Было страшно даже касаться.       Тима — не страшно. Он просит и выгибается навстречу руке. Так естественно и легко…       Стах ложится рядом и сгребает маленького кота в охапку. Тот слабо отпирается, а потом расслабляется от тепла и поцелуев. Его можно тискать. Он везде подставится, всё разрешит. Впустит в свое тело, потянет к себе. Стаху с ним хорошо, и любить его — как дышать.

IV

      Может, поэтому они впервые валяются в постели весь день. Смотрят скучные фильмы, иногда даже исторические. Тим время от времени останавливает видеоряд и просит у Стаха «паузу» на объятия и поцелуи.       Потом, когда у Стаха всё затекает лежать, он просит: не обучит ли Тим его делать оригами? И Тим честно превращает листы бумаги в журавликов.       Стах из бумаги умеет делать только самолет. Так что он демонстрирует и запускает Тиму на кровать. Тот забирается в постель, и Стах комментирует это так:       — Только дай повод поваляться...       Тим, конечно, с хитрым взглядом подкладывает подушку себе под спину и, усевшись поудобнее, сгибает крылья самолета еще несколько раз, модифицируя модель. А затем запускает обратно в Стаха.       Бумажка, точно стрела, летит в веснушчатый лоб. Стах пригибается. Самолет врезается в стену.       — Тимофей Котофеич… — впечатляется Стах.       Тим силится не заулыбаться и шепчет:       — Ой...       Стах возвращает ему истребитель — и отправляет обратно в воздух. И складывает новый — на старый лад.       — А еще какой-нибудь можешь?       В общей сложности выходит штук девять разных самолетов. И каждый летит иначе, чем предыдущий: один, например, крутанул мертвую петлю в воздухе — и свалился на середине комнаты, что, конечно, вызвало пару недоверчивых смешков у обоих — в качестве оружия он плох, как никакой другой.       Потом в засыпанной бумажками комнате Стах перебрался к Тиму в кровать, чтобы показать ему фотографии своих моделей. Настоящих, а не бумажных. Они все сделаны по собственным чертежам и очень точные. Хотя в детстве Стах собирал покупные.       Обычно он никому не сознается, что за ними стоит, но Тиму — да:       — Я собираю те, которые потерпели крушение.       Тим берет у Стаха телефон, чтобы внимательнее посмотреть. Приближает пальцами.       Стах говорит:       — Как-то увидел документалку по телеку. И не мог спать, потому что всё время снилось, как один Боинг врезается в другой. Прямо, знаешь, в подробностях... Как будто я там был. Потом дедушка сказал, что, если соберу, отпустит. Я с тех пор собираю. Правда, я на пару лет как-то перестал, потому что брат повыкидывал в окно двадцать четыре штуки. Много месяцев моей жизни. Потом я переехал в Питер, и снова начал, только по собственным чертежам... и после этого переключился на макеты домов. Еще хотел диорамы… но всё никак не доходили руки. А после… мы познакомились с одним парнем, и он увлекался моделями кораблей. И мы с ним начали вместе делать.       Стах показывает корабли тоже. Один из них держит Илья. У него лучезарная улыбка, голубые смеющиеся глаза. Он кажется очень счастливым...       Тим спрашивает:       — Это он?       — Ага.       — Красивый.       — Тиша…       Стаху как-то странно и непривычно, что Тим находит парней красивыми. И может вот так запросто о ком-то такое сказать. Хотя Стах, вообще-то, согласен, но всё равно...       Стах отбивается так:       — Чем-то похож на тебя…       И Тим тут же ментально припечатывает его к стенке:       — Он тебе нравится?       Стах тяжело замолкает, потому что, вообще-то, нравился. До Тима... Очень сильно. А теперь даже не сравнить...       Тим выглядит поникшим, только спрашивает:       — Это твой «Капитан»?       — Просто шутка… — говорит Стах.       — У вас много общего… Модели, Питер…       Стах усмехается. А потом смотрит на расстроенного Тима. И не понимает:       — Почему нет? Питер…       Тим мнется, отдает телефон и обнимает руками ногу, подтягивая к груди. Он кладет подбородок на острую коленку и, опустив глаза, тихо произносит:       — Я не работаю, Арис… и я не хочу жить за твой счет… и меня вытурят из гимназии за прогулы и неуды…       Последнее легко исправить (казалось бы): ходить на уроки и учиться. Но теперь Стах знает больше, и благодарен Мари, что знает. Потому что он не выдает в ответ глупости и не наставляет Тима.       Он просто аккуратно спрашивает:       — Ты вроде не хочешь туда ходить… В гимназию.       — Ну... да. Но не совсем, — Тим несчастно гнет брови. — Я не глупый, и мне нравится учиться… ну, кроме физкультуры… или физики… и математики. Ну просто… — Тим замолкает, потому что у него всё сложно.       — Тебя не обижают в классе? — спрашивает Стах, и Тим весь замирает, как от ужаса. А тот осторожно добавляет: — Ты вчера так отреагировал на выходку Мари с твоими книгами…       Тим закрывается рукой. И вдруг его глаза наполняются слезами. Буквально на одно знание. На одну безобидную фразу. Тим смыкает ресницы и роняет слезы. Он молчит. Молчит так всеобъемлюще и тяжело, что становится ясно: еще как обижают… и ему никому не сознаться.       — Я могу для тебя что-то сделать? — спрашивает Стах. — Хочешь, выловим их по одному и побьем?       Тим против воли прыскает и опускает голову ниже:       — Арис…       — Или, может, нужно забрать твои документы, перевести тебя. Чтобы никто не узнал, если ты не хочешь, чтобы знали. Обидно потерять возможности из-за шакалов…       Тим мотает головой отрицательно.       — Почему?       Тим не сознается. Только шмыгает носом и вытирает лицо.       Стах пытается понять мотивацию: в чем смысл терпеть? И, может, годами…       Он спрашивает:       — Они тогда «победят» или что?       «Победят» в том смысле, что добьются своего: сломают Тима, и он уйдет, не дав ни отпора, ни сдачи.       — Нет, просто… — Тим расстраивается еще больше. Потом соглашается, что победят: — Может… Всё будет только хуже…       Стах выучил у Мари: когда Тиму плохо, можно и нужно его обнимать, и еще целовать, и ласково с ним говорить. И тогда он, скорее всего, сдастся, поддастся, позволит…       Стах тянет его к себе и спрашивает шепотом, касаясь губами макушки:       — Что будет, если уйдешь? Самое худшее?       Тим долго не говорит. Его мокрые глаза бегают по пространству комнаты, будто боятся наткнуться в ней на ответ.       — Это я виноват…       — Никто не виноват в травле, Тиша. Что бы ты ни сделал.       — Нет, ты не понимаешь…       Тим так часто говорит Стаху «ты не понимаешь», что уже можно вести учет… Но Стах бы хотел, честное слово. Он просит:       — Ну а вдруг пойму? Я попытаюсь. Я буду стараться изо всех сил, хорошо?       Стах ловит тонкое запястье в синяках, на котором Тим крутит часы до ссадин, потому что очень волнуется… Он сам себе причиняет боль. Ни разу за эту неделю Стах не видел его в таком состоянии. Стах обнимает его руку, как обнял в ванной, перед первой их близостью, прячет побледневшие синяки.       И через время Тим всё же ему сознается:       — Они всем расскажут… про мамин дневник… И папа узнает…

V

      Стах мало что понял из сбивчивых пояснений Тима. Просто есть некий личный дневник, который писала его мама. Когда Тим был маленький, один мальчишка его украл. И дневник прочитали в классе, и, видимо, написано в нем что-то крайне хреновое, выставляющее маму Тима в плохом свете. Стах не стал спрашивать, что там... Он просто постарался успокоить расклеившегося Тима, думая, как вернуть эту странную демоническую реликвию.       Выходка показалась ему жестокой, учитывая, что лет ей много...       Тим, наревевшись, уснул со Стахом в обнимку, и тот долго обо всём думал, пытаясь осмыслить: о том, что не представляет, как можно травить кого-то настолько милого и хорошего; и о том, что, может, травили, за то, что Тим — милый и хороший. Такой хрупкий и неземной… Волшебный, как мим. Со своими бровями домиком и белым лицом. С обидами и ранами. Он, наверное, бегал за этим дневником, пытался отнять и плакал... а все смеялись.       Стах думал о том, что он, болван, ни за что бы не догадался. О том, что не догадывается отец. О том, сколько всего у Тима спрятано под кожей и кровоточит. О том, как он смешно поучал Стаха, чем кормить птиц… и о том, какие книги у него на полках…       Стах выходит покурить на балкон. И пишет Мари: «Созвонимся?»       Она сразу набирает его в мессенджере, чтобы спросить:       — Что-то случилось? С Тимми? Выгнал?       — Почему сразу выгнал? — Стаху и смешно, и непонятно, какого черта.       — Ну Тимми мог…       А он правда мог. И Стах знает, что мог. И вдруг усмехается:       — Не поспоришь.       Стах выдыхает дым, тушит сигарету о пепельницу и спрашивает:       — Можешь кое-что для него сделать? Только по секрету.       Мари тут же оживляется и рвется в бой:       — Собрать его вещи и посадить на поезд? Я в деле!       — Да нет… — но Стаху приятно. — Можешь что-то узнать про дневник? Которым его шантажируют одноклассники. Надо его вернуть, по-хорошему. Или вообще сжечь.       — Какой дневник?.. — не понимает Мари.       — У матери Тима был дневник. Она писала что-то такое… чего нельзя читать его отцу. Поэтому Тим не уходит.       — Из-за дневника?       — Он так сказал…       — А что можно писать в дневнике такого страшного? Она ему изменяла?       — Не знаю. Будет тебе задание выяснить. Ты пробивная такая… Только, главное, чтобы тебе потом не переломали самой пальцы…       — Вот еще, — говорит Мари убежденно. — Я им сама всё переломаю.       — Славно. Если понадобится закопать тело и спрятать улики — звони.       — Эй, Арис, — Мари его зовет поспешно, пока он не положил трубку. — А ты как у него узнал?       — Ну… — усмехается Стах. — Я использовал твои методы.       — Какие методы?       — Ласку. В основном.       Мари спрашивает шокированным шепотом:       — В смысле? Какую еще ласку? Он тебе выдал такое во время секса?!       — О боже… Нет. Ладно, я отключаюсь, это уже маразм.       Мари вроде как извиняется, но Стах сбрасывает. Ему больше общаться с ней не о чем.       Он смотрит на город, в которой ни за что бы не вернулся. Даже ради Тима. И продолжает думать: наверное, если он сделает что-то хорошее для раненого кота, который так доверчиво потянулся к нему, чужому прохожему, это оправдает всё, даже боль разлуки. Наверное…       Стах старается себя убедить. Может, они для этого встретились. Чтобы Стах ему чем-то помог, чтобы как-то облегчил, и чтобы ему самому стало лучше. Потому что ему правда лучше. Так осмысленно, как никогда еще не было.