Научи меня плохому

I

      Остаток недели Стах планирует потакать всем котячьим капризам и сидеть дома, сколько нужно. Но Тим неожиданно предлагает: может, они соберут вместе модель самолета на память? Стах даже теряется. Чуть больше, чем смущается.       — Я думал, — усмехается он, — ты не любишь самолеты…       — Ну, — Тим сминает губы, чтобы не разулыбаться, — твои немного люблю.       Слова Тима звучат как признание, и Стах благодарно его целует. И они садятся изобретать маленький самолет, который по просьбе Тима не терпел крушения и не знал никаких бед. Стах соглашается, потому что это не обычная его модель, а очень особенная, и у нее цель — не сохранить его рассудок, а создать важный символ чего-то хрупкого, что случилось между ним и Тимом за эти дни. Благо, у Тима достаточно деревяшек на всякие выдумки…       — Почему брат выбросил твои самолеты? — вспоминает Тим. — Это не слишком жестоко?       — Так и планировалось. Я выучил еще подростком: есть вещи, у которых отсутствует видимое дно и границы. Это океан, любовь матери и жестокость.       Тим задумчиво замолкает. А потом говорит:       — Ты в самом начале сказал, что хотел бы упасть в самолете в море…       — Да, и желательно, чтобы потом не нашли.       — Не хочешь, чтобы с тобой попрощались?       — Нет.       В семье Стаха много такого, о чем он молчит. Например, истеричная и патологическая гиперопека матери, или то, что нельзя угодить отцу, как ни лезь вон из кожи, и смысла от этого не много, но иногда от мысли, что смысла не много, легче не становится. Или, например, что у него со дня рождения двойная фамилия, но, когда он менял паспорт после двадцати, он оставил только одну, потому что так же, как его семья была расколота надвое, так и он сам не мог собрать себя воедино… и от одной части семьи он, пожалуй, отрекся, как отрекся от него отец. Это было взаимно: вычеркнуть друг друга из жизни.       Тим говорит:       — Я не знаю, любила ли меня мама… Она как-то чуть меня не утопила маленького, в смысле… она слишком долго думала, когда я захлебывался, нужно ли вытаскивать из ванной… потому что я постоянно плакал, а в ту минуту было тихо. А потом через время она ушла, оставив включенный утюг… и я чуть не сгорел. Очень жаль кошек, потому что у нас были кошки и они сильно мучились. Одна умерла в пожаре, а другую пришлось усыпить…       Стах теряется, потому что не ожидал…       Тим сознается шепотом:       — Иногда я думаю… Мама ушла из-за меня…       Что в ее дневнике?.. Может, она сознавалась в нем, как не хотела сына или не могла испытать хотя бы одно хорошее чувство к нему после родов? Если бы Стах был кем-то вроде Мари, он бы сказал, что Тим не виноват, потому что у матери могла случиться послеродовая депрессия. И это страшное состояние, которое лечится медикаментами.       Но всё, что Стах говорит, онемев:       — Я не знаю, как можно тебя не любить…       Тим расстраивается:       — До Мари я думал… что ни у кого не выйдет, кроме папы. Потому что даже папе больно смотреть…       — Он тебе так сказал?       — Да… Потому что очень похож на маму.       Стах удерживает тоненькие Тимовы пальцы и клянется:       — Все, кто не полюбил тебя с первого взгляда, слепые кретины. Я влюбился, как только увидел. Мне не больно смотреть.       Синие глаза Тима — такие же бездонные, как океан, как любовь — и не важно чья, как жестокость, ему причиненная. Тим целует Стаха в губы и затихает.

II

      Стах не готов уезжать. Он еще так много не знает о Тиме, о том, как он жил и живет, что думает, о чем мечтает… Тем более что Стах чувствует, как их общение меняется и углубляется. Доверчивость Тима, с которой он принял Стаха, становится другой, более осязаемой и значимой… и его откровенность, с какой он отдается в постели, теперь проявляется и в простом диалоге. И Стаху заметно, потому что до этого Тим боялся, одергивал руку, как от огня, и гнал прочь. А теперь открывается…       Пока Стах чертит простенький самолет, который можно сделать за пару дней, Тим рассказывает:       — Я как-то прочел книгу Ролло Мэя. Он сказал, что только, пережив страдание, человек может сочувствовать и творить… Например, делать какие-нибудь модели…       — Думаешь, это со мной от страдания? — усмехается Стах.       — Ты правда не мог спать из-за документалки?       Хороший вопрос. Стах никогда не копал настолько глубоко. Он вообще предпочитает не копать, а уходить с головой в работу. Правда, есть побочный эффект: он со временем разучился отдыхать. Отдыхать значило то же, что остаться наедине с собой и своими мыслями. А допускать такое… всегда было тяжело.       Стах пытается отбиться уже старой шуткой:       — Ну вот, нелегкая судьба, я говорил.       — Тебе было плохо дома?.. — спрашивает Тим.       И Стах усмехается, потому что маленький кот снова его задевает лапой, достаточно мягкой, чтобы он не хотел ускользнуть, и достаточно цепкой, чтобы его уколоть.       — Да. Поэтому я хорошо учился, чтобы дома не бывать.       — Ездил на олимпиады… — понимает Тим.       — А потом переехал в Питер, где мне хорошо.       Тим сникает. Потому что Стаху там хорошо, и он вряд ли захочет остаться. И Стаху… нечего возразить на эту догадку. Он не скажет: «Я вернусь обратно сюда, только чтобы с тобой быть»… Достаточный ли срок — две недели, чтобы круто поменять всю свою жизнь ради другого?.. если так много держит, если так много — кроме другого…       Тим вспоминает:       — Я как-то читал про Набокова и удивился, что он… как бы это сказать?.. «не ковал себя в кузнице переживаний». Не то что с ним ничего не случалось, просто он часто говорил, что не любит «стенаний» и не испытывал глубоких кризисов. В общем, он жил… отстраненно… Он как-то писал другу, что его самая большая трагедия в том, что он никогда не мог объяснить, что не воспринимает жизнь всерьез… А значит, видимо, и всё плохое, что случалось с ним, тоже…       — Я не люблю Набокова, — говорит Стах. — Мне нравится, когда люди выражают свои мысли попроще…       Тим расплывается:       — Технарь…       — Есть немного.       Тим напрягается и спрашивает:       — Я не сложно выражаюсь?.. ну, иногда. Мари как-то сказала, что я мало говорю, а если говорю, то не всегда понятно…       — Ну ты знаешь, до простоты Мари мне, скажем честно, далеко, — усмехается Стах. — Так что мне всё понятно… хотя ты часто говоришь, что такому дураку, как мне, не понять…       — Нет, просто… — Тим расстраивается. — Я не то имел в виду…       — Да ладно уж, из песни слов не выкинешь.       — Нет, Арис… Просто… — Тим зависает, потому что в его жизни так много сложностей, что он, как сам Стах, предпочитает их прятать глубоко в себе.       И Стах говорит:       — Просто иногда объяснять слишком долго и тяжело, чтобы кто-то смог действительно понять…       Стах тоже не рассказывает. Проще отшутиться. И он спокойней, чем Тим. Может, не такой раненый. Может, раненый по-другому.       Тим шепчет:       — Тебя тоже очень легко полюбить…       И Стах усмехается:       — Полюбил?       Тим смущается и закрывается рукой. А Стах чертит дурацкий самолет и чувствует себя таким счастливым, что, может, это было бы поводом?.. вернуться. За чем-то хорошим на севере, от чего он не бежал… И разглядеть — в севере — это хорошее, отраженное в Тиме, как в зеркале.

III

      В основном Тим, конечно, больше смотрит, чем помогает с самолетом, и прибедняется, что у него всё не так с руками, глазомером и вообще с чувством прекрасного… С последним Стах точно не согласен, потому что Тим — одно сплошное «чувство прекрасного».       Тим говорит о своем зыбком неясном будущем:       — Я бы, наверное, хотел помогать животным, как папа, но боюсь крови… Или можно было бы… не знаю, поступить на орнитолога, но я ума не приложу, кем мне тогда работать… Научная деятельность меня не слишком привлекает, ну вся эта волокита… с бумажками и прочим, а фотоохота — это просто приятная вылазка раз в год, а не постоянно где-то на природе наблюдать… Я даже походы не люблю…       Стаху смешно от Тима.       — А что любишь?       — Не знаю… Такого мало…       — Может, тебе завести свой канал о птицах и рассказывать, как правильно их кормить? Лекция была ничего…       Тим слабо толкает Стаха за то, что он подкалывает за «лекцию». И огорчается:       — Я не люблю сниматься… и писать, чтобы другие прочитали… Сразу мучаюсь, что люди будут думать…       — Моя мать всю жизнь мучается, что будут думать люди. По-моему, это никак не помогло ей, только добавило неврозов.       Тим вздыхает:       — В общем… я не знаю, куда себя применить… Я бы хотел, чтобы гимназия закончилась… но в то же время не хочу. Не знаю, как я буду жить…       — Предложил бы тебе сменить обстановку на лето и праздно пошататься в поисках себя, но ты ведь откажешься?       Тим затихает. Поднимает на Стаха глаза.       — Питер?..       Стах говорит:       — Я не настаиваю, Тиша. Но ты бы мог… всё, что захочешь. И я не упрекну тебя, и ничего не попрошу взамен.       Тим не понимает:       — Почему?..       — Потому что у меня когда-то была такая возможность. И мне повезло с бабушкой и дедушкой. Я один раз уехал в Питер, а когда вернулся, сразу понял, почему мне так хреново дома… и что может быть иначе.       — Мне не хреново дома, Арис…       Стах отвлекается от крыла, которое шкурит, и поднимает взгляд на Тима.       — И никогда не хочется чего-то другого?..       Кроме пустой квартиры, отсутствующего папы, громкой подруги, нежелания идти в гимназию… одиноких дней в тесной комнате.       Тим теряется и пожимает плечами. Он сознается:       — Мне на самом деле… редко что-то хочется. Я, наверное, слишком ленивый для тебя.       — Отдыхательный, — исправляет Стах с усмешкой.       И Тим надолго замолкает, а потом делится:       — Когда ты вернешься… все твои контакты, наверное, оборвут тебе телефон… и ты будешь много работать, а я — сидеть в четырех стенах, потому что так привычней… Чем это будет отличаться?.. для меня. Отличаться от того, что здесь…       В глубине души Стах знает, что Тим прав. Но…       — Мной?.. Ты будешь со мной…       — А когда тебе наскучит?..       — Я не скучал ни минуты с тех пор, как ты появился. Ну разве что только по тебе…       Тим не очень верит. И грустно улыбается:       — Если бы ты ни скучал, ты бы так не рвался из квартиры… на свидания.       — Я рвусь на свидания, потому что хочу оставить тебе впечатления. Но мы уже нашли хороший компромисс.       Стах показывает Тиму крыло. И всматривается серьезно в синие Тимовы глаза.       Тим отводит взгляд:       — Вдруг ты разочаруешься, какой я…       — Надеюсь хоть немного, — усмехается Стах. — А то как-то мой очарованияметр уже сломался…       Тим прыскает. Бросает на Стаха украдкой смешливые, осторожные взгляды, как в самом начале знакомства. Тим — шкода. Тим — проказливый маленький кот. Он кажется смущенным, хотя постоянно выдает что-то бесстыжее. Тим — кокетка и нимфа.       И Стах сопротивляется:       — Ну перестань, уже всё украл…       Тим расплывается и хитро шепчет:       — Что — украл?..       Разве не видно? Что кот своровал у Стаха сердце. И теперь может играть им, как вздумает. Да… если бы он только попросил… Стах бы, наверное, сумел оставить всё, что до этой минуты считал своим местом — в плане людей, работы и жизни, и попытаться снова найти что-то похожее в городе, из которого бежал…       Наверное, Тим знает про этого дурака… иначе отчего он забирается Стаху на колени и, обняв, целует так, будто сегодня — последний день на Земле?