Научи меня плохому

I

      Каждое утро (или, скорее, день) Тим подходит к окну, чтобы проверить скворечник. Каждый вечер он ухаживает за розами, меняя им воду, хотя, несмотря на его старания, они всё равно начали вянуть.       Доделанный самолет лежит на столе.       Тим становится всё бледнее, чем ближе отъезд, хотя за окном только больше солнца, тепла и ручьев. Постоянно плачет капель за окном. Тим не плачет.       Он просит. Прижимается к Стаху, будто в попытке впитать в себя его дыхание, запах кожи, тепло — всё между ними, что скоро станет недосягаемым. Его пальцы сжимают складки смятой простыни, будто ткань может превратиться в якорь, способный затормозить ход времени. Но Стах уже сказал: океан бездонен. И, сколько ни опускай якорь, — время без меры, как человеческая жестокость…       Что Стаху непонятнее всего: Тим сейчас держит его так, будто не пустит, но… когда вещи будут собраны, его пальцы ослабнут — и он позволит уйти. Даже если сейчас Тим вымаливает, чтобы его любили… Снова и снова. Чтобы всякое прикосновение к нему было молчаливым обещанием, которое он не разрешит Стаху сдержать.       И Стах покрывает его тело поцелуями — на глубоких вдохах и шумных выдохах, на тихих стонах, на запнувшихся всхлипах. Стах бы так мог годами — любить каждый сантиметр его тела… Но столько ему не подарят. И он пытается запомнить, вдруг осознав, что близость с Тимом действительно важнее, чем прогулки, чем кафешки, чем увядающие цветы… потому что это будет единственным, что станет мучить одиночеством больше всего, когда постель остынет.

II

      Стах возвращается в отель, чтобы собрать вещи, и Тим увязывается за ним. Журит по дороге:       — Точно сын депутата… Зачем было тратить деньги, если ты жил у меня…       — Ты же хотел меня прогнать. Куда бы я пошел? На улицу?       Тим сразу меняется, льнет ближе и заглядывает в глаза, заверяя:       — Я не прогнал…       — Но пытался…       — Ну Арис…       Стаху приятно быть «Арисом». С такой просительной ласковой интонацией. Стах бы за одно это «Арис» Тима позвал бы… на край света. И Стах точно знает, что ни с кем другим, ни с какой другой больше не сможет вступить в брак… даже в фиктивный. Потому что ему так хорошо… как никогда ни с кем не было. Он бы Тима ни на кого не променял. Ни сейчас, ни позже… Такого, как Тим, нет. Только он.

III

      Прокравшись мимо стойки ресепшена на мягких лапах, Тим тихонечко проскальзывает в номер. Стах его ловит со спины.       — Тиша, ты — нарушитель…       И запирает дверь.       Тим расплывается и слабнет… Стах обнимает его и целует за ухом. Тим опускает глаза... и прижимается к нему на долгую минуту. Это случается взаимно. Когда они чувствуют что-то вроде утраты, которая еще не случилась.       Тим отстраняется первым. Он уходит в ванную, чтобы помыть руки. Он делает это с коварным умыслом. И Стах усмехается, когда он подходит.       — Я пришел только собрать вещи...       Тим пожимает плечами:       — Собирай… Я не помешаю, — и, откровенно мешая, расстегивает джинсы Стаха. Улыбается: — Не отвлекайся…       — Будет сложно…       Потому что как заниматься чем-то, когда Тим опускается вниз… Глаза Тима — две темные бездны, иссиня-серый океан. Он смотрит на Стаха, начав целовать с живота — по золотой дорожке волос. Холодные пальцы задевают кожу, стягивая ткань, и у Стаха только от этого подкашиваются колени, кружит голову…       Тим смыкает губы на полувставшем члене… и у него пока получается вобрать целиком, на всю длину. Стах шумно выдыхает, приглаживая Тиму волосы… Тот прячет взгляд за черными ресницами, старательно обсасывая и облизывая. Он жмурится и чуть не мурчит…       Стах не знает, кого из них на минуту лишает удовольствия, отстранив Тима и подтолкнув к постели. Тим ложится, удержав его на расстоянии вытянутой руки… и заставляет смотреть, как тонкие пальцы расстегивают толстовку, открывают желанное тело… Тим мучает Стаха — одеждой. Не разрешая приблизиться и помочь. Взгляд у него поплывший и томный, губы — влажно блестят от слюны, и он немного прикусывает нижнюю снова. Мелькает розовый язык.       Тим позволяет Стаху помочь стянуть с него джинсы, затем позволяет поцеловать острую коленку… и наконец дает приблизиться, чтобы поцеловать и выше.       Когда Стах добирается до раскрытых губ, он знает, что Тим углубит сам и будет вести — осторожно и медленно. Тиму это нравится — целоваться. Больше, чем Стаху. Нежиться, обниматься, томиться… но сдается он всегда первым. Особенно если слегка прикусить ему губу, которую он прикусывал еще минуту назад сам…       Тим роняет тихий стон, прижимает ближе, ногами тоже. Просит взять его, войти в его тело. Стах, конечно, пришел собирать вещи... но у него с собой и презервативы, и смазка. Он знал, что Тим не устоит. Ему приятно — заняться любовью в отеле. Некоторые авантюры нравятся даже такому домоседу, как он.       Тим впускает на выдохе, расслабляясь и принимая в себя. Сжимается плотным кольцом вокруг члена, отзывается голосом на каждый толчок.       Стах просит:       — Не шуми…       А Тим просит в ответ:       — Еще…       Что подкупает Стаха больше всего: Тиму на всё становится наплевать, даже на то, насколько он громкий и постучат ли в номер, куда он прокрался тайком…       Стах целует его, умоляя:       — Молчи…       Но Тим всхлипывает и подается навстречу.       Стах зажимает ему рукой рот, ускоряя темп, и Тим срывается на скулеж. Он не может молчать… и от его стонов Стах никогда не спускает с ним или после… Это — самое лучшее в Тиме: звук его голоса, его беспамятство, доверчивая беззастенчивость, какая-то такая уязвимость… только для Стаха.       Тим, конечно, потом обижается, что не успел кончить:       — Ну Арис…       И забирается сверху. Он попытается довести себя до оргазма сам, пальцами… может, потому, что знает, что Стах не выдержит зрелища… и захочет его снова.       Стах приподнимается, чтобы обнять его, и улыбается:       — Тиша, ну не шуми ты…       Но Тим его не слушает… и приходится целовать, чтобы он вел себя хоть немного потише.

IV

      Стах достает сигареты у аэропорта. За время с Тимом он почти бросил, его тянуло настолько реже, что он начал строить иллюзии, будто нет никакой привычки... Но всякая привычка завязана на триггере. Триггер Стаха — непризнанный стресс. И сейчас ему нужно.       Тим крадет у него пачку, берет себе одну, вертит в руках. Он подносит ее к носу, как будто Стах уже улетел и его нет рядом, как будто осталось только воспоминание.       Стах щелкает зажигалкой, прикурив. Не предлагает. Наблюдает. Тим прячет сигарету в карман. Это ему на память…       У него осталось много воспоминаний… Разве не хорошо?.. Стаху было что предложить. В благодарность за лучшие две недели отпуска, о которых он даже не мечтал. Он вообще не мечтал о чем-то таком... Просто случайное знакомство. Такая мелочь... такое всё.       Стах ерошит Тиму волосы — почти шутливо, а после притягивает к себе — всерьез, и Тим его обнимает, спрятав нос у него в ключицах. Делает судорожный глубокий вдох. Его пальцы стискиваются почти до боли, комкают на Стахе рубашку в клетку.       — Ладно, Котофей, не конец света. Звони, пиши, рассказывай, как ты. Я тоже буду… если не заблокируешь.       Тим молчит. Не может сказать ни слова. И Стаху смешно: он громкий только в постели…

V

      Тим сидит в зале ожидания рядом. Он какое-то время всё порывался коснуться — взять за руку или прижаться. Потом перестал. Стах не знает, от чего защемило больше — от попыток или от того, что Тим их себе запретил.       Теперь Тим вертит часы на запястье — нервно.       Стах говорит:       — Только синяки ведь сошли…       Как будто он что-то знает — о нужде Тима себя истязать.       Тим перестает и отворачивается. Барабанит пальцами по коленке. Потом, не выдержав, поднимается. Вид у него такой, как будто расплачется.       Стах тоже не любит прощаний, просто… не может так отпустить, не может улететь без чего-то устойчивого, обещанного. Тим всё так ему представил, как будто они больше в жизни не встретятся. Не дал никакого шанса даже понадеяться на еще один отпуск. Или на то, что приедет на каникулах… Он мог бы просить Стаха остаться, и тот бы остался — только если бы знал, что нужно, если бы Тим сказал: «Да, я тоже не могу тебя отпустить».       Тим бежит, а Стах пытается удержать. Тим оборачивается и, сделав шаг, крепко его обнимает. Всё еще безнадежно молча… А потом вырывается и уходит.

VI

      От него нет никаких сообщений. В его комнате снова тихо и только горит настольная лампа. И Стах знает, что будет собирать новую модель самолета, как только вернется, хотя последние несколько лет собирал корабли с Ильей…       На сборку некоторых вещей его тоже толкает триггер. Этот называется «что-то, что тяжело пережить, не свихнувшись».