Научи меня плохому

I

      Стах знает, как поживает Тим, только потому, что ему пишет Мари. Она пишет: отдала дневник, а Тим ужасно расстроился. Она пишет, что думает, будто мама бросила Тима, и всё, что ему осталось, — это дневник, в котором воспоминания, раскаянье и ненависть к себе. И много записей о том, как она не в состоянии его полюбить, о том, что ей его не взять, даже когда он плачет, и о том, что, может, лучше бы она умерла при родах или умер он. Это всё, что от нее осталось. Очень страшное, кровящее и неприятное.       Но Стах знает, что не всё. Стах знает, потому что у Тима на руке женские винтажные часы со вставшими стрелками. И если это всё, как говорит Мари, с чего Тиму носить их?       Стаху не спросить. Не потому, что они с Тимом больше не общаются, а на такую тему в целом — не спросить. Может, когда-нибудь… если Тим решит приехать, если позволит починить ему часы…       Мари пишет Стаху каждый день. Настойчиво и постоянно уточняя: интересно или нет? Если неинтересно, то не будет. А Стаху не сознаться… что его «интересно» — порой нестерпимое. Из-за того, что пишет она, а не он.       Стах не железный. Но и не бумажный, чтобы тут же размякнуть. И ему хочется хоть так сохранять то хрупкое, что у него было с Тимом. Потому что Мари пишет то, что он хотел бы прочитать не от нее: «Тимми очень скучает — и не сознается».       Бывает, она строго спрашивает Стаха: любит или нет? А ему неловко и смешно… Как признаться в таком? Даже его подруге. Стах с Тимом провел лучшие две недели в жизни. Две недели, которые были как жизнь.       Она просит: «Только не бросай его, как все, кто ему дорог. Но, если всё-таки не любишь, то, конечно, уходи».       Стаха мучают все переписки с ней — и отвлекают от работы. Он не может собрать и самого себя, и образ смешливого мальчика с трагичной судьбой. Мари не облегчает.

II

      Под конец мая как-то вечером Мари пишет Стаху: «Тимми выперли из гимназии, и я иду к нему». Стах долго пялится на это сообщение, не зная, что испытывает по этому поводу. Выперли и выперли. Может, к лучшему.       Стах просит: «Если позвоню тебе, ты дашь ему трубку?» — и не сомневается, что ответ будет «да».       Стаху двадцать четыре. Он никогда в жизни не волновался перед звонком кому-то — так. Чтобы нельзя было дышать. Чтобы сходил с ума пульс. Чтобы либо сигарета, либо смерть. Из-за какого-то гимназиста. Прогульщика и двоечника. Кто бы раньше рассказал ему, как анекдот?..       Конечно, всё не так… И дело совсем не в том, что гимназист. А в том, что он милый шкодливый кот, который и царапался, и ластился, и день за днем выкрадывал сердце, выманивал признания, без слов просил его всего — нежить и целовать…       И, слава богу, берет сначала Мари. Берет, раскладывает обстановку: Тим лежит в постели грустный, ничего опять не ест, расстраивает всех, кто его любит, и молчит.       — Тиммин папа говорит, что Тимми редко разговаривает, даже если хорошо, а когда плохо, то уж совсем замыкается в себе. Он в детстве как-то за целых три месяца не проронил ни слова, представляешь?       Стах вспоминает, как Тим ему лекции читал о птицах, и отвечает:       — Вздор какой-то. Дай ему трубку.       — Даю.       Стах слышит уже отдаленно:       — Тимми, это Арис. Поговори хоть с ним… Он ведь каждый день спрашивает, как ты…       А затем — тишина. Такая пронимающая, что сразу становится понятно, что она — Тимова…       Стах слабо усмехается:       — Привет, кот.       И ему не видно, как в эту минуту Тим кривит лицо — от боли и подступающих слез. Он только слушает молчание.       — Не хочешь говорить со мной? Твоя подруга доложила: ты скучаешь… Я скучаю.       Тим шмыгает носом в трубку — и не сознается, что взаимно.       Стах вдыхает дым. Прикрывает глаза и спрашивает на одном ровном выдохе:       — Хочешь, приеду?       — Зачем?       — Хочу тебя увидеть. Можно на выходных. Или возьму больничный — на подольше.       — И ты теперь будешь кататься?.. сколько — так?       Стах прикидывает, усмехнувшись:       — Пока не прогонишь?       И Тим замолкает. Глотает слезы. Душит всхлипы.       Стах спрашивает тише:       — Перехотел?.. быть моей первой любовью?       — Арис… меня из гимназии выперли…       — Я знаю.       Тим, не выдержав, заходится всхлипами.       Стах предлагает:       — Или хочешь: приезжай ко мне? В гости, ненадолго. Или надолго.       Тим не понимает:       — Со справкой?..       — Я не спрошу с тебя и медицинской.       Тим снова тяжело замолкает.       Стах просит:       — Приезжай. С меня билеты.       Но в ответ — тишина. И Стах не знает, как вылечить Тима, как помочь, как сказать, насколько это всё будет не важно лет через пять.       — Мне жаль, котей.       Голос Мари вдруг оказывается где-то очень близко. Она как будто к Тиму наклонилась.       Стаху слышно:       — Ты съезди. Тебе станет полегче. Я посажу тебя на поезд, Арис встретит.       Стаху не нравится ее присутствие, но он согласен:       — Встречу.       Мари говорит:       — Я бы предложила поехать вместе, но меня никто не зовет…       Стах усмехается. Но, подумав одну обреченную затяжку, соглашается на жертвы:       — Если тебе нужна компания… чтобы решиться. Или не хочешь ехать в любом случае? — он спрашивает словно в пустоту, потому что Тим не отвечает. Стах тогда пытается понять: — Или, может, ты не хочешь видеться совсем?.. и тебя надо оставить в покое, а я дурак, который снова ничего не понимает?       У Тима хриплый надломленный голос:       — Я не перееду, Арис…       — Но я не прошу…       — И не хочу потом на расстоянии…       Стах замолкает на секунду, давая себе паузу, чтобы подумать. Не шибко это легкое решение, но:       — Приезжай ко мне на сколько сможешь. И если у нас всё будет хорошо, я сам перееду.       — Зачем?       Стах усмехается:       — Так будешь? моей первой любовью.       — Всё бросишь?.. из-за какого-то меня со справкой?       — Нет. Не так. Я поменяю кое-что не слишком важное на кого-то очень важного, потому что это сделает меня счастливей.       Стах — прост и прям. Когда не усложняет. Тим во всём — запутанный, петляющий, неоднозначный… Стах прощает ему — за многогранное в нем, противоречивое в нем, пленительное, яркое, волнующее и сводящее с ума.       — Арис, я… Постой.       Стаху не видно: Тим выбирается из постели, выпроваживает Мари из комнаты.       Только слышно, как он шепчет, отодвинув телефон от уха:       — Что ты всё слушаешь?..       — Я переживаю. И у вас так романтично, Тимми…       Тим тяжело затихает на несколько секунд, а потом говорит серьезно:       — Это не романтично, а больно… И я желаю тебе никогда не оказаться в такой ситуации…       — Типун тебе на язык, Тимми, — бросает Мари. — Да чтоб я трижды оказалась в такой ситуации, когда меня хороший парень зовет в Питер! Я бы всё бросила. Даже тебя, не обижайся. Вырваться отсюда в большой город, где гора возможностей и носят на руках… Ты что, с ума сошел?       — Ты ничего не понимаешь…       — Ой, конечно! Ты выпроваживаешь папу в новый год, чтобы он с кем-то отмечал и налаживал личную жизнь, но себе не позволяешь поехать на недельку в Питер. Почему? Ты что, всю жизнь здесь пролежишь в темноте, забившись под одеяло? Это тебе бог подарил за все страдания: хватайся и держись. А ты глупенький, разбрасываешься шансами и билетами. Лежишь в своей комнате и добровольно истязаешься…       — Это не так.       — А как?!       Тим снова затихает. Потом просит:       — Уйди, дай поговорить…       — Ладно, ради бога, — обижается Мари. — Делай что хочешь. Я о тебе волнуюсь, как бы ты ни наворотил сгоряча, а тебе хоть бы что.       — Неправда…       — Ты специально всех отталкиваешь от себя, чтобы потом мучиться…       — Ты ничего не понимаешь.       — Так объясни?       — Дай мне поговорить…       — Да кто же не дает?! На здоровье.       Тим тяжело вздыхает — уже в трубку, и снова становится привычно глухо, как если бы Стах опять оказался с ним наедине в комнате. Тим долго молчит. Стаху не видно: он подходит к подоконнику, где стоят цветы, где за окном скворечник…       — Ну что ты, котей? — спрашивает Стах. — Скажи мне, что сделать… Если отстать — отстану.       — Не хочу…       — Не хочешь, чтобы отставал?       — Мне очень больно приезжать, чтобы потом уехать…       Стах бы сказал: «Не уезжай», — но что это решит?       Он отвечает так:       — Я бы не отпускал. Но ты мне не простишь.       Тим тяжело замолкает, снова шмыгает носом. И переводит тему:       — Она тебе сказала?.. про скворечник.       — Да. Жаль, что не ты.       — Я много раз хотел… Просто не мог…       Стах кивает. Похоже на Тима… Теперь всё похоже. Что бы ни сказал, что бы ни сделал. Чем бы ни был занят Стах.       Он говорит:       — Это вранье, что я скучал. Я не скучал, я по тебе свихнулся. Приезжай. Можешь со справкой, если она очень дорога тебе, — он усмехается. — Это трагедия только сейчас. Всё поправимо, Тиша. Мари сказала, что насчет справки ты преувеличиваешь. Тебе просто выдали аттестат за девять классов. Можешь куда угодно…       — Куда угодно не могу…       — Но можешь ко мне в гости. Буду лечить твои печали. Как захочешь… Как попросишь. Как тебе будет нужно. Приезжай на неделю? Я хочу тебя увидеть. Всё тебе тут покажу. В основном, конечно, свою кровать, но она с видом на Питер…       Тим невольно прыскает и говорит:       — Дурак.       — Ты сам мне говорил, что это — самое лучшее…       — Не самое. Но почти…       — Что — самое?       — Всё в тебе…       — Тогда дай мне шанс. Заманивайся, кот. Обещаю тебя целовать…       Тим замолкает. И выдыхает:       — Да…       — Да?       — Да.       — Я закажу билеты. На поезд. Чтобы ты приехал ко мне в пятницу. Буду твой все выходные. Телефон отключу, обещаю. Идет?       — Да…       — С тебя только паспортные данные.       — Арис, погоди…       — Что?       — Я никогда никуда не ездил… на каком-нибудь поезде…       Стах замолкает на секунду. Потом говорит:       — Это не страшно, честно. Я ездил один лет с одиннадцати. Мари тебя проводит, покажет твое место. А я тебя заберу. Хорошо? Или… если тебе всё-таки нужна компания…       — Я не хочу тебя делить…       — Мы ее выгоним гулять по Питеру… И тут четыре комнаты. Закроем, если что.       Тим говорит про четыре комнаты:       — Сын депутата…       Стах смеется — и ему становится легко. Впервые с тех пор, как уехал, — легко.       — Хочу обнять тебя.       — Тоже…       — Всё, заказываю билеты. А ты неси паспорт.       — Арис, я папу не спросил…       — Спроси. Перезвонить?       — Нет, подожди…       Тим выходит из комнаты, заглядывает в кухню. И «спрашивает»:       — Пап, я еду в Питер…       — К тому парню рыжему?       — Да.       Надолго становится тихо. Затем папа Тима, наверное, вздыхает. И тоже курит, как Арис. Только задумчивее. И волнуясь — иначе.       Он спрашивает:       — А потом чего? Опять будешь лежать в слезах?       Тим не отвечает. Он будет. И, может, этот вопрос — одна из тысячи причин. И почему в слезах потом, и почему — заранее.       Он уходит к себе в комнату. И говорит:       — Спросил.       Стах слышал разговор, но уточняет:       — Можно?       — Да…

III

      Где-то в кухне Мари спрашивает:       — За что вы с ним так?       И заставляет удивиться. Защититься усмешкой. Спросить:       — Я не прав?       — Да даже если. Вы как будто не любили.       — Нет, Марина… Я — как раз наоборот.       — Арис его не бросит…       Папа у Тима усмехается — и тушит сигарету. Он в это не верит. Ни в это, ни в какого-то петербургского пацана, который сына затащил в постель. Наиграется — а дальше? Звонок посреди ночи? Плачущий Тим на вокзале?       Папа Тима Мари говорит:       — Мне бы твой жизнеутверждающий оптимизм.

IV

      — Взял нижнее в купе. Уедешь в четверг, в пятницу будешь у меня. Я отпрошусь пораньше. Твоя Мари тебя проводит, найдет тебе вагон. Шестой. Покажешь проводнику паспорт. Позвонишь, что сел. В пути не будет связи. Только на станциях. Я буду писать. Ты тоже.       — Ужасно… — отвечает Тим.       Стах усмехается:       — Ты справишься.       Тим уже не справляется — больше всего с собой — и мучается. Но он наконец-то Стаху отвечает, говорит с ним. Так долго, что кончается сначала первые полчаса, затем вторые. Потом заглядывает Мари, и Стах перезванивает Тиму на его телефон.       Тим спрашивает: что ему брать с собой?.. Вообще и в поезд… Спрашивает: и как он будет жить?..       Переживает:       — Вдруг мы поссоримся… Куда я пойду?       Но у Стаха, кажется, на всё для него есть план:       — Со мной сложно поссориться. Но если ты не сможешь меня вытерпеть, давай тебе заранее придумаем отходной путь. Так будет спокойнее? Если у тебя, допустим, будут деньги на билет, на пожить пару дней…       — Да.       Тима это успокаивает — разговоры со Стахом. Но он почему-то еще сильнее расстраивается:       — Извини, что я замолчал…       Стах усмехается и отвечает:       — Всё нормально. Пережили. Только больше не молчи.       Тим с трубкой прячется под одеяло, даже когда больше нечего сказать. Но когда всего лишь нечего сказать — это морально как-то проще, чем когда не отвечает вовсе…