Сожжённые сигареты

Пальцы дрожат, это, кажется, уже пятый стаканчик кофе. — Хватит глотать эту дрянь, а то загнёшься раньше, чем он очнётся, — рядом садится Вадим, поджимая губы. Петя уныло хмыкает, делая ещё один глоток. — Я найду этого урода и посажу на пожизненное, — стаканчик безжалостно мнётся под напором пальцев. Хазин закрывает глаза и думает, что поспать он вряд ли сегодня сможет. — За Константиныча волнуешься? — Мы с ним вроде как друзьями стали, — голова трещит по швам, кажется, ещё одна мысль, и она лопнет нахрен. Вадим усмехается, а затем кладёт руку ему на плечо. — Расслабься. Игорь и не из такого дерьма выбирался. — Согласен. Он вообще живучая тварь, — Олег появляется неожиданно, держа спортивную сумку в руках. — Олег, — он протягивает свободную ладонь, представляясь. — Петя, — он пожимает руку в ответ, поднимая уставшие глаза на пришедшего мужчину. — Что с ним? Ты по телефону наговорил всего, я только понял, что пизда легким и нужна новая одежда, — Олег кидает сумку на пол, а сам садится рядом с Вадом. — Да чё-чё, подстрелил его какой-то пидорас, — Вадову речь прерывает вышедший врач. — О, док, ну что скажете? Выкарабкается? — Вад, который казался самым спокойным, подскакивает к врачу чуть ли не вплотную. — Конечно, у него сильный организм, — врач оглядывает их троих равнодушным взглядом из-под очков. — У него есть родственники? Олег качает головой. — Родители мертвы, мы его друзья, — Волков складывает руки на груди, хмурясь. — А девушка или жена? — Никого. Мужчина тяжело вздыхает, поправляя оправу. — Кому можно позвонить, когда он очнётся? — Ему, — Вад показывает пальцем в сторону Хазина. — Не-не, я тут буду, — Петя поднимает руку, махая ею из стороны в сторону. Поднимается на негнущихся ногах и подходит к врачу. — Часы посещения закончены. — Я знаю. Воцаряется тишина. Олег понимает, что спорить с майором сейчас не стоит, да и переубедить его у него не получится. — Ладно, сидите в приёмном покое, только не мешайте персоналу, — мужчина, очевидно, подзаебался, поэтому принял Петино упрямство, в целом, спокойно. Его тихие шаркающие шаги отдаются эхом в стенах больничного коридора. — Звякни, если, — Вадим замолкает на секунду, а затем быстро поправляет себя. — Когда он очнётся. Петя кивает, чувствуя тяжёлую ладонь у себя на плече. Олег ему что-то говорит, кажется, пытается подбодрить, но он уже не слышит этого. Просто вата в ушах и абсолютная дезориентация в пространстве. В коридоре воцаряется тишина. Гнетущая и давящая на уши. Петя зарывается пальцами в волосы, сжимает почти до боли, лишь бы голова не гудела так сильно. Врач уже ушёл и даже не спросить у него: «А какие прогнозы?» «Как долго он может лежать в отключке?» «Каков шанс, что он не проснётся?» Но вместо этого Петя просто скатывается по больничной скамейке вниз и закрывает глаза. Кажется, даже засыпает. Потому что следующее, что он чувствует, это лёгкую тряску за плечо. — Молодой человек, — тихий женский голос выводит его из забытья. — Молодой человек. — М? — Петя несколько раз моргает, потирая глаза. — Время уже, — девушка смотрит на настенные часы. — Время уже почти двенадцать. Вам бы домой съездить, помыться, поесть. — Не, — Петя заторможено, но понимает о чём она говорит. — Я не могу уйти. — Конечно, можете. — Я останусь здесь, — сонливость из голоса уходит совсем, оставляя в голове только холодную уверенность. — Вы пациентов своим видом пугаете, — используя последний аргумент, говорит девушка. — Так может я, ну, в палату сяду? — усталая улыбка растягивает губы. Девушка смотрит на него, долго, по меркам самого Хазина, складывает руки на груди. Он готов поклясться, что видит на её лице движение шестерёнок. — Ладно, — она кивает, с задержкой, будто ещё сомневаясь в своём решении. — Только аккуратно. Петя не дослушивает её до конца, подхватывает сумку за ручки и проскальзывает в палату, напоследок машет рукой, прощаясь. В комнате темно. Жалюзи опущены, Петя стоит на месте пару секунд, привыкая к темноте и успокаивая головокружение из-за резкого подъёма. Тихий писк приборов — единственный звук, который нарушает тишину. Даже часов нет. Одна-единственная койка стоит посреди комнаты, с капельницей рядом и набором приборов, подключенных к телу лежащего. Петя ставит сумку под койку, выкладывает свой телефон на тумбочку и двигает стул поближе. Сидеть на другом конце комнаты и пялиться на спящего — то ещё удовольствие. Конечно, лучше делать это вблизи. Вблизи Петя может разглядеть каждую морщинку, может наблюдать за трепещущими ресницами — боже, какие они длинные — может посмотреть на расслабленный, лишённый обычных напряжённых складок, лоб. Он никогда, наверно, не разглядывал лицо человека так пристально.

***

В нос бьёт отчётливый запах гнили. Отвратительно. Хочется блевать. Петя сжимает челюсть, чувствуя слабую боль. Ком в горле, конечно, никуда не уходит. Белые стены больничного коридора давят, как будто с каждым шагом расстояние между ними становится всё меньше и меньше. Петя не клаустрофоб, но это пиздец пугает. Хочется перейти на бег, потому что та скорость, с которой он двигает, неприлично медленная для такой ситуации. В какой-то палате очевидно кто-то умер, и, по-хорошему, надо бы свалить отсюда, но ноги как будто закованы в цепи, которые мешают двигаться. Шаркающие шаги убивают все возможности сбежать. Проходя мимо очередной палаты, Петя останавливается. Запах гнили идёт оттуда и это не догадка. Петя почти видит, как из-под двери тянет могильным туманом. Как в стрёмных подростковых фильмах о вампирах, где главная героиня обязательно тусуется на кладбище. Что-то такое. Палата изнутри совсем обычная. Ничем не отличается от тысячи палат, которые он уже прошёл. Правда, здесь койка занята кем-то. Кем-то, кто уже умер. Любопытство берёт вверх, да и движения ограничены, повернуть назад нельзя, поэтому он осторожно подходит к койке. Из-под простынки торчит синющая ступня, на большом пальце висит бирка. Пара секунд, и Петя решается снять простынь с лица. «Блять». Во рту пересохло. Мерзкое ощущение в купе с тошнотой. «Игорь». Хочется кричать. Но о каком крике может идти речь, если обычные слова произнести невозможно. Голосовые связки как будто онемели. Он чувствует влагу на лице. «Слёзы — признак слабости», — твердил ему отец всё детство. «Не плачь, Петь, ты же мальчик», — говорила ему мать, поглаживая по голове. Но здесь, сейчас, сейчас он не утирает слёзы рукавом, не шмыгает носом, пытаясь успокоиться. Нет. Сейчас по его лицу текут слёзы, одна за другой, капая на холодный кафельный пол. Звук, кажется, слишком громким, но Пете плевать. Петя может поплакать. Спокойно и без всякий «ты же мальчик». Пошло оно всё. Игорь лежит с закрытыми глазами, не дышит, ресницы не дрожат, как при сне. Кожа мертвецки синяя, губы потрескались. От трупа веет прошлой, Игоревой, энергетикой, как будто умер совсем недавно. Легче от этого не становится. Наоборот. Петя подходит ближе, делая маленькие шажки. Страшно? Страшно. Конечно, страшно. Как может быть не страшно, когда смотришь на мёртвого человека, с которым проводишь девяносто процентов своего времени в последние дни. Рука тянется к холодному запястью, чтоб прощупать пульс. Мало ли. Надежда умирает последней, так ведь говорят? Тишина давит, сердце стучит в ушах, перебивая все мысли в голове. Пальцы дрожат, кажется, он уже сутки чист. Пульса нет. Надежда умирает последней. Точнее, уже умерла. Он ждёт, может быть, Игорь схватит его за запястье, вглядываясь в глаза своими пустыми глазницами, приблизится своим синим лицом близко-близко, начнёт шептать всякую дребедню. Но они не в фильмах ужасов. Здесь никто не оживает после смерти. Нет никакого воскрешения, никакого счастливого исцеления. Есть только холодная и расчётливая смерть, которая и есть конец путь. Нет никакого продолжения. Петя убирает руку, до сих пор ощущая фантомный холод на кончиках пальцев. И как он умер, интересно? Игорь Гром и умереть, боже, как это странно. Петя думал, если признаться честно, много думал, что он просто убьёт его когда-нибудь. Придушит на допросе. А тут… такое. На лице против воли растягивается слабая улыбка. Они же были, ну, друзьями. Хотя, какие друзья. Вынужденная совместная работа, поддерживаемая своими причинами с каждой стороны. Если б не Игоревское желание выяснить правду и Петино любопытство, то и никакой «дружбы» бы не было. Улыбка сама сползает с лица. Они ж почти что незнакомые друг другу люди. Петя почти ничего не знает про Игоря, а Игорь, ну, по очевидным причинам никогда не сможет ничего узнать про Петю. Это удручает, мягко скажем. «Хочу знать, как ты сдох, Гром», — думает Петя, медленным шагом выходя из палаты. Все отчёты должны лежать где-то в архиве. По крайней мере Хазин думает, что в больницах всё происходит так же, как и в полицейских участках. Идёт по одинаковым на вид коридорам, медленно передвигает ногами, осматриваясь вокруг. Хотя, окружающий пейзаж оставляет желать лучшего. На улице, видимо, беспросветная темень, ни звёзд, ни луны, потому что Петя не видит даже силуэта деревьев. Странно, конечно, но это последнее, о чём он сейчас хочет думать. Дверь в архив оказывается единственной подписанной дверью. Старая деревянная табличка держится на соплях, один чих в её сторону и всё, нет таблички «архив». Огромные полки заполнены пыльными папками, стеллажи, кажется, бесконечны. Мелкие частички пыли летают в воздухе, забиваясь в ноздри. Петя чихает, потирая нос. «Бля», — произносить звуки всё ещё не получается, но это не мешает Хазину изображать полную безвыходность на своём лице. Ладно, может быть их полицейский архив не такой уж и забитый. Там хотя бы можно разобраться. Петя закатывает рукава бадлона и приступает к поискам. Помимо пыли, очевидно, мешает и невозможность быстро передвигаться. Найти полку с буквой «Г» почти не сложно, разве что приходится пройти несколько стеллажей, потому что в этой больнице, видимо, дохрена пациентов на «А». «Ну-ка, посмотрим», — Петя ведёт пальцами по бумажным папкам, вчитываясь в фамилии, написанные на корешке. — «О». «Игорь Гром» обнаруживается на третьей полке, шестого стеллажа. Далеко его забросили, конечно. Петя не брезгует и садится прямо на грязный пол, благо тело позволяет сесть. Открывает дело с каким-то трепетом. С одной стороны неимоверно интересно узнать, из-за чего ж помер Гром. С другой — стрёмно всё-таки. Сначала идёт стандартная три на два фотография с лицом Грома. Правда, странная немного, как будто фоткали уже мёртвого. Петя смотрит на фотографию, и ему кажется, что он смотрит на труп. Следом за фоткой, несколько скучный колонок, по типу «имя», «фамилия», «отчество». Игорь Константинович Гром. Константин Гром звучит знакомо, вертится на задворках памяти, но вспомнить отчётливо не получается. После, как Петя предполагает, должна идти биография, хотя бы пару слов о том, кем был и чем занимался. Вот только страницы пусты. Петя думает, что, может быть, не только он ничего не знает об Игоре Громе. А следом, следом идёт заключение патологоанатома. «Смерть наступила через два часа после поступления в больницу. Пациент умер из-за внутреннего кровотечения в лёгких». Петя хмурится. Он никогда не видел настоящих заключений врачей, не интересно было, но внутри возникает какой-то протест. Неправильно всё это. — Почему неправильно, Петь? Если раньше сердце стучало с бешеной скоростью, так, что отдавало в ушах, то сейчас все звуки исчезли. Петя, кажется, перестаёт дышать. А это не есть хорошо, в некоторых моментах. — Так что неправильно-то, а? И Петя рад бы ответить, да язык не поворачивается. Вообще. И Игорь же знает это, гадина. Смотреть на ходячий труп, ну, мягко скажем, не самое приятное зрелище. Петя сказал бы это, если б мог, конечно. — Почему ты молчишь? Действительно, блять, почему. Петя смотрит на Игоря, в его серые глаза, где зрачка совсем не видно, только трупная серость, и громко, ему кажется, даже слишком, сглатывает. — А, ну да, — на чужом лице не видно ни одной эмоции. Вообще. Петя иногда забывает, что он мёртв. Конечно, мёртвые не умеют показывать эмоции. Игорь стоит прямо, даже не моргает, смотрит своими серыми глазами и заглядывает прямо в душу. По крайней мере, Пете так кажется. — Ты закончишь так же, как и я, cariño. По спине бежит табун мурашек, вызывая дрожь по телу. Так же, как и он? Типа, умрёт? Петя никогда не думал, боится он смерти или нет. Раньше, когда он ещё жил в Москве, когда отец постоянно решал за него куда поступать, кем быть, он бы сказал, что не боится умереть. Наоборот, мечтает об этом перед сном. Сейчас… Сейчас он бы, наверно, не смог так сказать. Ему бы потребовалось время на подумать, много времени. Может неделя или две, а может и месяц. Взвесить все за и против, так сказать. — Не волнуйся. Это будет не больно. Петя не хочет знать, откуда он это знает. Не хочет знать, как именно умрёт. Не хочет знать, будет ли это больно на самом деле. Он хочет знать только одно. Откуда Игорь это знает. Игорь делает шаг вперед, заставляя Петю отодвинуться, почти прижаться спиной к стеллажу. — Ты задаёшься вопросом, откуда же я это знаю, — Гром приближается ещё на шаг. Хазин не замечал раньше за ним телепатических способностей. Оказывается, зря. — А я расскажу. Игорь медленно поднимает руки, аккуратно касаясь плеч. Петя внутренностями чувствует опасность, но двинуться не получается. Хочется вырваться, сбежать, но он как будто приклеился к стеллажу спиной. «Что ты, блять, делаешь, идиот?» В голове — истошный крик, в ушах — стук сердца. — Не бойся. Пете хочется съязвить, мол «конечно, какой тут страх», но вместо этого он только машет головой из стороны в сторону. Чужие холодные пальцы плавно ведут выше, касаются сонной артерии, мягко поглаживая. — Ты волнуешься, — Игорь хмыкает, Пете даже кажется, что он слышит усмешку в голосе. Но ему, конечно, просто кажется. Большие пальцы сходятся на ямке между ключиц. Будь они в другой ситуации, Хазин бы посчитал эти прикосновения харассментом, но они не в другой ситуации. Здесь эти прикосновения слишком спокойные и плавные с привкусом надвигающейся опасности. Воздух медленно исчезает из лёгких. Дышать становится тяжело. Пальцы давят на кожу, перекрывая доступ кислороду. Задыхаться больно. Игорь его обманул. Ему больно. Ему, блять, очень больно. Лёгкие сдавливает, кажется, со всех сторон. Вдоха не сделать, а выдыхать попросту нечего. Игорь смотрит на него, а его глаза не выражают ничего. Петя понимает, что это не Игорь. Не тот Игорь, которого он помнит. У того Игоря, которого он помнит, глаза действительно зеркала души. А у этого сплошная серость вместо зрачков. — Тссс, не бойся, — голос у Игоря тягучий, льётся медом в уши, затягивая в свою пучину. Петя не боится. Теряя сознание уже не боится. Чувствует, как кислород закончился. Чувствует, как его подхватывают сильные, холодные руки и уносят в неизвестном направлении. Да, Петя не боится смерти.

***

Петя резко вскидывает голову, выныривая из своего сна. На шее до сих пор ощущаются фантомные пальцы, а дышать выходит через раз. За окном темно, но силуэты деревьев, растущих на территории больницы отчётливо видны. С неба светит луна в окружении звёзд. Петя смаргивает остатки сна, шмыгая носом. Больницы, очевидно, плохо на него влияют. Футболка неприятно прилипла со спины, наделяя каждое движение дискомфортом. Кажется, надо было попросить Олега принести и ему запасную одежду. Игорь лежит на койке в той же позе, что и раньше. Не сдвинулся ни на миллиметр. Приборы рядом тихо пиликают, напоминая о том, что пациент жив, и разбавляют тишину. Петя берёт Грома за руку, осторожно, будто боясь, что кожа окажется мертвецки холодной. Тёплая. Как у нормального, живого человека. Всё хорошо. Этот дурак жив. — Снятся мне всякие кошмары из-за тебя, — говорить получается — что радует неимоверно —, но в горле как будто пустыня. Он не убирает руку, продолжает держать чужую ладонь в своей, медленно поглаживает кожу большим пальцем. Нет тишины, которая давит на уши, нет отвратительного запаха гнили. Он может говорить и, он готов поспорить, быстро передвигаться. За окнами есть силуэты деревьев, луна светит. Игорь жив, в конце концов. Это точно не сон. Есть сомнения, конечно, но они скоро уйдут, как и последние крохи сонливости. В противном случае, можно сделать и дорожку, а то и две, чтобы сбежать в мир грёз, где всё всегда заебись. И где друзья не умирают. — Просыпайся, иначе я сам тебя убью. Петя чувствует слабое шевеление чужих пальцев и слабо улыбается. Или это ему показалось?