You Lost Yourself In The Storm / Во власти эмоций

Кто бы что ни говорил, на самом деле Энакину нравились гонки на подах. Ему нравился сам процесс: ощущение свободы; он как бы пробовал на вкус мир, который и не надеялся увидеть. Он любил скорость — она напоминала ему, что он — человек, нечто большее, чем то, за что его держали хозяева. Да, гонки он любил, но ненавидел то, что следовало за ними. Победа означала, что его выставят на всеобщее обозрение голодных, хищных глаз; свободнорожденные будут его оценивать. Победа означала всеобщее внимание, рождавшее предложения, а предложения — это деньги. Энакин не знал, чего Уотто не совершил бы за подходящую цену. Поражение означало, что его будут ругать и бить. Оно означало урезанный паек и увеличенный рабочий день, более жестокое обращение с ним и с матерью. Также это означало, что его сдадут на ночь, чтобы компенсировать потерянные ставки и сломанное оборудование. В любом случае его имели — буквально и метафорически. Теперь он свободен, но даже спустя десять лет условные рефлексы давали о себе знать. Сейчас эта реакция распространялась не только на гонки, но и на каждое сражение, воздушный бой или военную операцию. После каждого поражения он был на грани панической атаки в ожидании наказания, которого, как он понимал умом, никогда не будет, но все равно боялся. После каждой победы Энакин впадал в оцепенение, ожидая ужасного внимания и грязных рук. Обычно он просто прятался до тех пор, пока не почувствует себя лучше, или погружался в работу — эти действия не исключали друг друга. Но в этот раз было по-другому. Это была гонка на подах, так напоминавшая гонки Бунта-Ив, которые он когда-то выигрывал и проигрывал (точнее, всегда проигрывал в конечном счете). Он выиграл. Выполнил задание, что от него и ожидалось, и его Мастер улыбался: он отлично поработал, он молодец. Если он молодец, то почему не ощущает радость? Дыши глубже, всё нормально. Нужно просто выдержать церемонию, и можно будет спрятаться. Ты же любишь гонки, просто вспомни это воодушевление, волнительные моменты. Он дежурно улыбался, но чувствовал при этом, что теряет контроль над нарастающими эмоциями, которые ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя пустоту. Энакин не запомнил, как упал на кровать, но он помнил призрачные руки, скользящие по его телу; мерзкие щупальца, опутавшие его разум, словно змеи. Он помнил, как с него сняли одежду, уложили, поцеловали, и... ...и это не было воспоминанием. Он закричал, отталкивая навалившегося на него человека. Из глаз лились слезы, он отчаянно брыкался и визжал, но незнакомец не ослаблял хватку. Энакин всхлипнул и обмяк, зная, что бесполезно просить пощады. Но в комнате никого не было. Просто его ноги запутались в простынях, но от этого кошмар не стал менее реалистичным. В дверях появились усталый Оби-Ван и Рекс, опирающийся о косяк. — Энакин, что случилось? — невнятно пробормотал Оби-Ван, сонно моргая в темноте. Энакин не мог говорить. Вместо слов с губ срывались судорожные рыдания, которые он был не в силах остановить. Рекс вдруг сочувственно посмотрел на него, вероятно, поняв, в чем дело. Он почтительно склонился и отошёл на пару шагов, чтобы не нарушать личное пространство, но быть рядом, если понадобится. — Тебе опять снился кошмар, Энакин? — спросил Оби-Ван несколько раздраженным тоном, просыпаясь окончательно, но Энакин только сильнее сжался. — У тебя кошмары после каждой гонки, ты когда-нибудь объяснишь мне, в чем дело? Но разве Оби-Ван мог понять? Он даже отдаленно не смог бы себе представить, каково это. Оби-Ван вздохнул, не дождавшись ответа — по опыту он знал, что теперь его бывший падаван будет молчать до утра. — Я принесу тебе воды, — проворчал он, проходя мимо Рекса. Энакин представил себя отстраненным зрителем. Он был среди толпы, и ему было все равно, кто выиграл, кто проиграл — его это не касалось. Он не знал людей вокруг, и у него все было хорошо. По крайней мере, он перестал дрожать. Рекс нерешительно подошел ближе. — Что случилось? — осторожно спросил он. Энакин заморгал и огляделся вокруг. — Мне показалось... показалось, что простыни — это некто... — бормотал он, с трудом выдавливая слова, не в состоянии сосредоточиться — мысли метались, как москиты, которых невозможно схватить. — Некто? — Ну, разумный... клиент... Почему бы не сказать правду? Всё равно ему за это ничего не будет. — В смысле клиент? — Когда я участвовал в гонках под началом моего прежнего хозяина, он после всегда сдавал меня на ночь... независимо от того, выигрывал я или проигрывал. — Сдавал на ночь? Для... для сексуальных утех? — Рекс выглядел ошеломленным. С чего бы? Это жизнь. В жизни мы всегда проигрываем в каком-то смысле. Мы проигрываем до тех пор, пока у нас больше ничего не остается, и тогда мы проигрываем себя. Рекс, спотыкаясь, вышел из комнаты, и Энакин остался один. Можно сказать, что он всегда был одинок. Иначе почему он чувствовал такое опустошение?