You Lost Yourself In The Storm / Во власти эмоций

Сексуальное насилие над ребенком — он никогда об этом даже не задумывался и не хотел задумываться, но это случилось, причем с одним из лучших людей, которых Рекс когда-либо знал. Как ему реагировать? Поговорить с Энакином? Где и как начать этот разговор? Сообщить высшему командованию? Нет, это слишком личное, а у его генерала... сложные... отношения с другими джедаями. Кстати, он сказал "бывший мастер" — бывший мастер? О нет. Не задумываясь, он рванул к общежитию Коди, распахнул дверь, отчаянно ища своего брата глазами в комнате. Вот он! Коди сидел за столом и просматривал документы. Он выглядел уставшим. — Что... — хмыкнул Коди, когда Рекс кинулся на него с объятьями, отчаянно пытаясь убедиться, что с ним всё хорошо. — Коди, ты в порядке? Он тебя обидел? Если да, то, клянусь, я его убью! — Рекс? Сейчас полночь, что случилось? — Коди, Кеноби обижал тебя? Коди недоуменно уставился на него. Сердце Рекса замерло в ожидании страшного ответа. В глубине души он молился, сам не зная кому или чему. — Конечно, нет, — рявкнул Коди, отрывая от себя Рекса. — Ты о чём? Рекс расслабился, но всё же надо было убедиться точно... — А он когда-нибудь ставил тебя в такое положение, что кто-то другой причинял тебе боль? Я не имею в виду физическую, хотя и физическую тоже. Ну, понимаешь... — неуверенно произнес Рекс, умоляюще глядя на товарища. Коди прищурил глаза. — Так, Рекс, рассказывай, в чем дело. — Отвечай на вопрос, мать твою! — рявкнул Рекс, явно напуганный. — Нет, Рекс, он никогда не обижал меня и не подвергал опасности умышленно вне поля боя. У меня всё хорошо, — заверил Коди и взял его за руку, ободряюще сжав её. Рекс облегченно вздохнул. — Теперь расскажешь, или мне самому выяснять? Рекс вдруг протрезвел и напрягся, вспомнив причину своего визита к Коди. — У Скайуокера ночные кошмары или флешбэки — вроде того, — начал Рекс. — Так. — Мы с Кеноби услышали крики и зашли в его комнату, чтобы помочь. Кеноби вышел, чтобы принести ему воды, а я остался, и Скайуокер... сказал, что подумал, будто на него напали... — Так-так, притормози, а то доведешь себя до панической атаки, если будешь продолжать в том же духе, — прервал его Коди. Рекс вздрогнул, но заставил себя успокоиться и глубоко вдохнуть, вдруг осознав, как колотится его сердце. — Да, ты прав, спасибо. Теперь все в порядке. — Хорошо. А теперь рассказывай медленно. — Скайуокер признался, что подумал, будто на него напали. Он... он сказал, что когда был зависим, его прежний Мастер продавал его после гонок. Коди молчал, переваривая информацию. Только крепко сжатая челюсть и жесткий взгляд выдавали эмоции, испытываемые старшим клоном. — Продавал? Как проститутку? При упоминании этого Рекс ощутил приступ тошноты. Он кивнул, умоляюще глядя на Коди. — И он сказал, что это делал его бывший Мастер — то есть Кеноби? Рекс снова кивнул. В комнате воцарилсь тишина и ощутимое напряжение. Вдруг Коди вскочил, излучая гнев. Рекс заметил боль от предательства в его глазах, скрывавшуюся за холодным и жестким как кремень блеском. — Кому из братьев ты доверяешь больше всех? — спросил он, остановившись и сжав кулаки. — Ты же не собираешься... — Рекс осёкся, — конечно, собираешься. — А ты возражаешь? — зашипел Коди, сдирая пластырь и в гневе швыряя его в стену. — Тебя же спишут! — воскликнул Рекс, вздрагивая от этой мысли. — Не спишут, — зарычал Коди с уверенностью человека, у которого был план. Ну или человека, ослепленного яростью и обезумевшего от злобы. — Останься здесь. Не уходи, пока я не вернусь. Ты нужен Скайуокеру живым, если что-нибудь случится. — Брат, — выдохнул Рекс, — я люблю тебя. Коди улыбнулся, не глядя на него, но все же видя. — И я тебя люблю, братишка. Дверь закрылась, и теперь ему оставалось только ждать. Было темно, но это не был обычный успокаивающий полумрак. Освещение было тусклым, а тьма сосредоточилась в мучительном присутствии существа, стоящего у двери. Он не мог шевельнуться: его руки были привязаны к раме кровати жесткой, тонкой металлической проволокой, которую могло легко снять при желании существо у двери, но не он сам. Жара начинала угнетать; горло болело от вдыхания сухого воздуха, который, казалось, высасывал из него последнюю воду через рот. Простыня была в шероховатом песке, который как-то облепил всё тело, хотя он не двигался. Рексу хотелось вырваться любой ценой. Он хотел сражаться до тех пор, пока не сбежит или его не убьют, но почему-то не мог пошевелиться. Боль в теле была такой, какую он и представить себе не мог; каждую секунду он испытывал агонию. Фигура у двери подошла ближе резкими, хищными движениями; глаза её сверкали алчностью и чем-то ещё более мрачным, что предвещало страдания, о которых Рекс даже не имел представления. Он хотел закричать, но не смог. Он был связан проволокой и застыл от ужаса, онемел от осознания неизбежности и собственного бессилия. Ему хотелось умереть. Ожидание; неторопливые движения нависшей над ним твари, её раздвигающиеся челюсти, обнажившие человеческие зубы с пятнами чужой крови — это было мучительно. Это было такой же пыткой, как избиение, пропускание электрического тока через тело, изоляция, голод и все остальные способы, которыми его пытали (вот только его так не пытали — это были чужие воспоминания.) Вдруг всё померкло. Он всё ещё был там, связанный и неподвижный; песок, проволока и вкус ещё не пролитой крови витали в его сознании, как муха возле раны или вомп-крыса возле оставленного без присмотра младенца. (Он подумал: что за вомп-крыса, и почему её нельзя подпускать к младенцам? Ответом ему был горестный вопль и чужое воспоминание о бледно-розовых костях человеческого ребенка не старше четырех лет со следами крысиных клыков; ощущение, как чьи-то зубы вонзаются в его ноги и руки, неся с собой боль и заразу, которые расцветают, не дав ему проснутся до конца; а кто-то рядом с ним просыпается от приглушенных стонов агонии и сыплет проклятьями, одновременно умоляя его замолчать и отгоняя хищников.) * * * Его тело было там, но не разум. Он был словно птица, наблюдающая из кроны кривого дерева с выщербленным стволом и голыми ветвями. Он смотрел, как заснеженная земля медленно розовеет от крови, вытекающей из раненого кролика визу. Его шея была обмотана тонкой и жесткой проволокой, которую легко мог снять тот, кто установил ловушку, но сам кролик не мог вырваться. Проволока врезалась в шею, проникая под кожу, разрезая плоть и сухожилия — прямо до кости. Она была ужасно тесной и слишком тяжелой для такого сечения. Этот жуткий ошейник потемнел от бесчисленных капель засохшей крови после многолетнего использования для убийств. Он был как пальцы смерти или миазмы разложения, медленно вспарывающего по швам захваченное существо. Над кроликом стояла лиса — жирная, несмотря на зиму, с хищным блеском в глазах. Она не довольствовалась кровью или мясом кролика, не убивая его, но наслаждаясь его болью. Она вонзала когти в бока кролика, разрывая его на части и наблюдая с садистским ликованием, как тот дергается и закрывает глаза, но не сопротивляется, понимая, что это лишь усилит боль. Тёмная морда протиснулась внутрь бедолаги, обнажив внутренности. Хотя его сердце ещё билось, а легкие дышали, остальные органы были в ужасном, полуразложившемся состоянии от регулярного воздействия внешней среды. Птица увидела со своего насеста, что следы бесчисленных жертв, висевших ранее на проволоке, словно горькие, обвиняющие тени, на самом деле принадлежали одному существу — кролику, лежащему внизу. Он был разорван на части, но всё ещё жив, в глазах застыло страдание существа, которого тысячу раз рвали на части звери. Барсуки, лисы, койоты, кошки, ласки собрались вокруг, чтобы нажраться досыта, ничего не оставив от кролика. Ястребы, орлы, воро́ны и во́роны, стервятники копошились в ещё живом теле, выворачивая внутренности, с каждым разом всё более гнилые и мерзкие. Скоро от них останется лишь желчь и фарш. Цикл повторялся снова и снова, каждый раз с новым хищником. У всех хищников были одинаковые глаза, когти и зубы. Каждый раз кролик лежал неподвижно с разорванными боками и вывалившимися на когда-то белый снег органами, с глазами, уставившимися на наблюдающую вездесущую птицу, а в его взгляде читалось: пожалуйста, просто дайте отдохнуть, даже если мне придется умереть. Каждый раз клыки разрывали его и игрались с внутренностями, обходя бьющееся сердце и дышащие легкие, но вскоре ничего не оставалось, кроме бесполезных кусков, а кролик не двигался с места. Потому что даже если бы он убежал — если бы проволока ослабла, или он смог её разорвать, — на этом месте осталась бы инфицированная рана, а потом — шрам. Даже если снять проволоку, на шее кролика осталась бы мерзкая рана, которую невозможно было залечить. * * * Розовый снег вскоре сменится белым, слишком невинным для омерзительной сцены, на которую он упадет. Так и кролик попытается в тысячный раз заменить себя. Отпечатки лап на белом покрывале скроются под хрустящей простынёй, готовой принять следы следующих зверей, а кролик так и останется в ловушке. Где-то в жаркой и сухой комнате, освещенной тусклым светом, но очень тёмной, фигура отстранилась и неуклюже отошла от кровати. Болезненное удовлетворение и утоленный голод звали её обратно к двери — на свободу. Но вскоре придет следующий хищник, а кролик всё ещё в ловушке. Рекс проснулся с застрявшим в глотке криком: рефлекс, не принадлежащий ему, подсказывал не шуметь. Только молча и скрываясь он может быть в безопасности. Рефлекс подсказывал ему похоронить всю боль, иначе она заразит, испачкает разум, сердце, душу настолько сильно, что не останется надежды вылечиться никаким лекарством. Он проснулся со словами, застрявшими в мозгу и выжигающими его подсознание. Слова умоляли выпустить их наружу, но они были на незнакомом языке, и он никогда не слышал их прежде. Их значение вскоре исчезло из его разума, оставив лишь отголоски смыслов. Он плакал и дрожал от холода. Его металлическая рука сильно болела, но эта боль и близко не была такой же сильной, как боль в разорванной груди, из которой вынули самую его суть; эта боль не могла сравниться с агонией, охватившей его горло из-за трагических событий. Стоп, у него же нет металлической руки. Единственный его знакомый, у кого она была — это... генерал. У Рекса было такое ощущение, что его сердце жахнули об стену, как Коди швырнул свой пластырь — должно быть, уже несколько часов назад, — он вскочил и помчался по коридорам, словно пытаясь убежать от легионов хаоса, войны и вселенского зла. Дверь была распахнута, снег хрустнул, когда он опустился на колени рядом с кроликом, не обращая внимания на испачканные кровью штаны и ботинки и смрад вечного холода и бесконечных мучений. Он обнимал своего генерала, перегрызая проволоку на его шее постоянно отрастающими зубами, которыми было удобно расчищать снег. Он обнимал генерала и чувствовал, что его тоже удерживают. Краем глаза он увидел, как птица взлетела, лениво описала дугу над ними и улетела прочь. Кролик был в ловушке, но, по крайней мере, он был не одинок. Коди вернулся в комнату со сбитыми в кровь костяшками пальцев, синяками на руках и бурлящими внутри ненавистью-предательством-омерзением-болью. Они хорошо замаскировались: Кеноби не ожидал такого, а Коди убедился, что у всех участвовавших в экзекуции братьев было алиби, включая его самого. Он не мог забыть, как закипела его кровь, свой яростный вопль, с которым он бил генерала кулаком по лицу до тех пор, пока не захрустели кости — он не знал, чьи: его или Кеноби, — да и не хотел знать. Итак, после короткого сеанса очищения ран и накладывания пластырей друг другу участвовавшие в избиении клоны быстро разбежались. После этого он очнулся, когда крался обратно в свою комнату. Внутри бурлили эмоции, но он изо всех сил старался их не демонстрировать. Подойдя к комнате, он обнаружил, что дверь открыта, шлем Рекса валяется на полу, а в воздухе витает паника. Ботинки Рекса стояли на месте, значит, должно быть, его забрали, когда он спал. На секунду Коди ощутил бешеную ярость, на смену которой пришел леденящий страх. Нет, нет! Рекс ничего не сделал, почему его нет? Почему взяли Рекса, а не его или кого-то другого? Наверно, это какое-то изощренное наказание — отобрать у Коди брата и оставить его жить с чувством вины, зная, что это из-за него Рекса спишут... или сделают что похуже. Итак, он закричал в кулак, как учил своих младших собратьев, чтобы их не наказали за проявление чувств. Он выкрикивал свою боль и гнев на несправедливость в руку, пока не охрип, а из глаз не полились слезы. Коди кричал, пока не увидел Кеноби, стоящего в дверях его кабинета, привалившись к косяку. Лицо генерала было окровавленным, опухшим и покрытым синяками, но он выглядел озабоченным, как будто не из-за него исчез единственный человек, за которого Коди действительно переживал. — Ты, — зарычал он, снова распаляясь. Глаза Кеноби округлились от осознания, что это Коди напал на него, и в них появилось ощущение предательства, боли и... страха? Коди зашел слишком далеко, чтобы беспокоиться об этом. — Где он? Где Рекс? Где мой братец? — Коди всхлипывал и трясся, но ему было всё равно. Его волновало лишь то, что Рекс исчез, и оба виновника находились в этой комнате, глядя друг на друга. — С... с Энакином. Я ощущаю его в Силе, — выдохнул Кеноби, и Коди ощутил одновременную вспышку всепоглощающего облегчения и ярости. Он оттолкнул Кеноби, желая лично убедиться и обнять своего брата. Кеноби ковылял за ним, хромая. — Держись от них подальше! Мы знаем, чем ты занимался, и больше не позволим тебе обижать его! — зарычал Коди, развернувшись на каблуках, и его голос был словно ядовитые шипы, вонзающиеся в кожу. — Что? — в глазах Кеноби читалось неподдельное удивление. — Скайуокер рассказал нам: когда проснулся после кошмара, он рассказал, что ты делал. Он сказал, что его бывший мастер сдавал его на ночь после гонок. Тебе повезло, что я не превратил тебя в кровавое месиво, маньяк. На лице Кеноби отразились противоречивые эмоции, которые у Коди не было ни времени, ни сил интерпретировать. Вместо этого он отвернулся и зашагал к своим младшим братьям, один из которых появился только что. Прежде чем войти в комнату, из которой доносились слабые рыдания, Коди оглянулся, чтобы убедиться, что Кеноби уполз обратно в темную, жалкую нору, из которой вылез. Его не было. Коди медленно вошел, не зная, чего ожидать. Рекс, обнимающий рыдающего и расклеившегося генерала Скайуокера, представлял из себя престранное зрелище, но Коди об этом не подумал, исполнившись явного облегчения. — Рекс, — выдохнул Коди. Рекс поднял голову, и Коди увидел в его глазах призрачные тени. Что бы Скайуокер ни рассказал ему, это было плохо, и Коди пожалел, что не избил Кеноби до месива. — Рекс, я вернулся, а тебя нет, я так испугался, — прошептал Коди срывающимся голосом, после чего судорожно всхлипнул. Никогда раньше он не испытывал столь сильного, всепоглощающего страха, как в тот момент, когда обнаружил пропажу брата. — Коди, извини, прости, но я не мог оставить его одного. У нас был общий кошмар, или не знаю что, но это было ужасно, Коди, — Рекса трясло так же, как и Энакина, и Коди захотелось прижать обоих к груди и не отпускать, пока он не убедится, что они в безопасности. — Уо... Уотто — вымолвил Скайуокер в перерыве между всхлипываниями, едва ли находясь в адекватном состоянии. — Что? — спросил Рекс таким нежным тоном, что его слова могли разбиться в воздухе и упасть на землю маленькими каплями, подобно крови или воде. — Его звали... зовут Уотто — моего бывшего хозяина. Коди почувствовал, как мир перестал вращаться. Так это Уотто был мастером Скайуокера? Уотто сотворил все эти ужасные вещи? Получается, у Скайуокера был мастер до Кеноби, чьи злодеяния они приписали последнему? Рекс глубоко вдохнул. Коди увидел в его глазах изумление, ужас и стыд. — Генерал, Энакин, так это Уотто делал с вами все эти вещи? — спросил Рекс дрожащим, ломающимся голосом, но очень мягко. Скайуокер кивнул, всё ещё дрожа и цепляясь за Рекса. — Не Кеноби? — ему нужно было убедиться. — Нет-нет, только не Оби-Ван. Пожалуйста, не рассказывайте ему, пожалуйста, — умолял Энакин, но Коди был поглощен стыдом и неверием в происходящее, борясь со злостью на себя и виной. Ему вдруг захотелось обнять своего генерала и извиняться до крови из голосовых связок. "Я тебя прощаю, — раздался голос Кеноби в его голове, и он вздрогнул. — Я подлечился и никому не сказал. Я прощаю тебя, Коди, прощаю." Слезы жгли ему глаза: это не правда, не может быть правдой. Как Кеноби мог так легко его простить после такого? "Ты защищал Энакина, я прощаю." — Я пойду, надо извиниться, — заикался Коди, борясь с тошнотой и обжигающим стыдом. Когда он повернулся и бросился на этот раз в медотсек, в его голове звенел всё тот же ритмичный, успокаивающий голос: "Я тебя прощаю." — Я... я вас чуть не убил, — захныкал Коди, когда Кеноби осторожно приобнял его израненными руками. — Ну не убил же, — пробормотал Кеноби мягко и с пониманием. — А хотел, — прошептал Коди, и обжигающий гнев сменился ураганом вины и ужаса. Кеноби с минуту помолчал, продолжая обнимать Коди. — Как дела у Энакина? — спросил он, глядя в глаза Коди. — Судя по всему, не очень. Им с Рексом приснился одинаковый кошмар, — доложил Коди, и Кеноби вздохнул. — Он закрывается от меня, но могу сказать, что, по крайней мере, он уснул, как и Рекс, — сказал Кеноби и по-доброму взглянул на Коди. — Наверно нам тоже стоит поспать, — предложил Коди. Он не хотел уходить, хотел остаться с человеком, которого любил чуть не убил. — Можешь остаться, если хочешь, — предложил Кеноби, будто читал его мысли. Может, он и читал. — И. Коди... — А? — Спасибо тебе за то, что ты сделал для Энакина. Я спокоен, зная, что ты готов рисковать жизнью, чтобы его защитить. Запомни: хоть я и немного обижен за то, что меня избили, я ни секунды ни винил тебя в произошедшем. Поэтому, пожалуйста, не вини себя тоже. Коди вздохнул, устраиваясь на диване Оби-Вана. — Сэр, есть сэр, — пробубнил он, закрывая глаза. Может, всё и обойдется. Ну вдруг.