Силентиум

      Неделя новой жизни тянулась необычайно долго. У Гермионы было стойкое ощущение, что время замедлилось и всё сильнее растягивалось с каждым днём. Даже мерное тиканье секундной стрелки казалось слишком медленным, неестественным.       Всё складывалось весьма плачевно: не имея опыта в невербальной магии, Гермиона не могла использовать волшебную палочку. Временами из неё высвобождался слабый сноп искр, когда гриффиндорка тренировалась в поте лица, практикуя самые простые бытовые заклинания, но этого было недостаточно, чтобы потянуть школьную программу и не отстать от однокурсников.       Разумеется, друзья поддерживали её, как могли. В башне Гриффиндора ребята старались обеспечить ей хорошее настроение в окружении тёплой компании, близнецы Уизли непрестанно её веселили своими фирменными шутками, и благодаря своей школьной семье Грейнджер чувствовала себя, как дома.       Намного сложнее приходилось с занятиями. Там, где было необходимо её непосредственное участие, где она не привыкла молчать, где безудержно демонстрировала возможности своего незаурядного ума с неизменно вскинутой вверх рукой. Теперь же каждый раз, когда Гермиона жаждала ответить на вопрос преподавателя, высоко протягивая руку по привычке, в ответ её одаривали снисходительным взглядом с нескрываемым соболезнованием, от которого моментально становилось тошно: почему-то каждый профессор считал своим долгом пожалеть бедную онемевшую студентку. Обычно они сконфуженно переводили взгляд на других учеников и тактично, непременно неловко откашлявшись, обращались к аудитории: «Может, кто-то ещё знает ответ?»       Гермиона не могла на них за это обижаться. В глубине души она понимала, что преподаватели давали ей слово больше из вежливости, нежели из желания убедиться в грамотности и образованности лучшей студентки на курсе — они и так нисколько не сомневались, что мисс Грейнджер ответит правильно и получит свои заслуженные десять очков, просто теперь они не объявляли об этом на весь класс.       Но не настолько было больно от профессорского игнорирования взметнувшейся руки, насколько от смешков и улюлюканий со стороны слизеринцев. Им было не просто плевать на недуг однокурсницы, они упивались её неполноценностью. Гарри и Рон, как обычно, настоятельно рекомендовали подруге не обращать на них внимания и каждый раз отнюдь неубедительно советовали недругам заткнуться, за что непременно огребали в ответ с новой силой.       Отныне Гермиона очень много писала, она носила пергамент с пером и чернильницей буквально повсюду, ведь теперь это — её единственный способ общения. Иногда она оставляла записки волшебной палочкой в воздухе, но это было намного дольше и непрактичнее, ибо привлекало всеобщее внимание и лишало разговор конфиденциальности. И, конечно же, «устное» общение всё ещё преобладало над остальными его видами. Друзья научились читать по губам, а живая грейнджерская мимика была красноречивее любых слов.       Среди студентов, как и среди профессоров, имелись те, кто ощущал определённый дискомфорт в общении с «новой» Гермионой. Многие из них зачем-то начали обращаться к ней громче, произнося слова по слогам, будто если Грейнджер не может им ответить, значит, ни черта не слышит. Это ужасно раздражало, хотелось раскричаться и обозвать всех «дураками», но, к превеликому сожалению, это было невозможно. Благо, когда рядом находились Гарри и Рон, они делали это за неё. Да и вообще, она была безмерно благодарна друзьям за то, что не изменили к ней своего отношения и поведения, пусть это и было для них несколько неестественно, ведь, как ни крути, Гермиона уже не была той прежней болтливой зазнайкой, победительницей каждого спора, одаривающей всех вокруг непрошеными советами.       Безусловно, её жизнь ощутимо усложнилась. Временами ей становилось невыносимо тяжко от мысли, что так будет всегда, и её жизнь будет напоминать затянувшийся ночной кошмар. Она мечтала занять высокую должность в Министерстве магии по окончании школы, выступать перед людьми, произносить воодушевляющие речи на магических мероприятиях. А с её недугом Корнелиус Фадж, если этот пройдоха к тому моменту ещё будет занимать свой пост, сможет предложить ей, разве что, какую-то бумажно-рутинную работу.       Но одна единственная мысль не давала Гермионе окончательно впасть в уныние. Когда она размышляла об этом, все внутренности обволакивало теплом, дремлющая сила духа просыпалась и наполняла собой каждую клеточку её хрупкого тела. Это была надежда. Всё благодаря маленькому потрёпанному томику, который вручил ей Дамблдор.       Разумеется, Гермиона прочла его в ту же ночь, досконально изучив от корки до корки. В нём ничего не говорилось о заклинаниях и сложных ритуалах, он больше напоминал состаренный учебник по биологии или физике, написанный древним метафорическим языком.       Гермиона узнала много нового о магии любви, об особенностях взаимных, безвозмездных и безответных чувств. Оказывается, любовь волшебника бывает не только созидающей и исцеляющей, но также может оказать сокрушительное, губительное действие и выступить в качестве мощной подпитки тёмной магии, способной превратить несчастного человека в настоящего монстра. Словом, в понятие «любовь» входят не только свет, защита и исцеление, но и разрушительная сила одержимости.       Когда Гермиона дошла до главы о проклятиях, она сразу определила свой случай и пребывала в некоторой растерянности, отыскав ответ. В книге было сказано, что древние проклятья, являющиеся природным даром некоторых магических существ, разрушаются магией любви, но лишь таким же образом, каким и были наложены — в данном случае, тактильным.       Исходя из догадки Дамблдора, русалка коснулась трезубцем шеи Гермионы, лишив её голоса. А это значило, что даровать исцеление способен только один ритуал. Он был до нелепости прост, но, в то же время, абсолютно недосягаем. Недоступен. По одной простой причине: разрушить проклятье способен поцелуй взаимной любви. И если один из волшебников по-настоящему не влюблён в другого, исцеления не произойдёт.       Это было большой проблемой. Конечно, Гермиона сразу начала анализировать свои чувства к имеющимся потенциальным кандидатам. У неё был Виктор. Красивый, сильный мужчина с прекрасными манерами, который совершенно не интересовал её как личность и собеседник — Грейнджер была не из тех девушек, что падки на внешность парней и способны потерять голову от одного вида ослепительной улыбки и внушительных рельефов тела.       Куда более болезненной темой был Рон Уизли. Гермиона до сих пор не могла понять своих чувств к нему. Это был её лучший друг, который на профессиональном уровне владел мастерством доведения Грейнджер до слёз. Их отношения были сложны и неоднозначны: они часто ссорились, в основном из-за того, что Рональд напрочь был обделён эмоциональным интеллектом. Он никогда не чувствовал её настроения, не замечал её печали, не различал намёков. Гермиона до сих пор была на него в обиде за Святочный бал. И Уизли тоже обижался на неё до тех пор, пока с подругой не приключилась беда. Пожалуй, вывод был таков: в их отношениях обида преобладала над остальными чувствами, и, к сожалению, такой союз едва ли сможет разрушить проклятье.       Погрузившись в тяжкие думы, Грейнджер петляла коридорами Хогвартса, направляясь к своему тихому и дорогому сердцу убежищу — библиотеке, и совсем не заметила, как на горизонте показалась компания студентов, одетых в мантии, украшенные эмблемами со змеёй, а из-под их воротников показывались ненавистные серебристо-зелёные галстуки.       Чёрт.       — У-у-у, глядите-ка, кто это тут у нас, — отвратительно растягивая слова, пропел Малфой, гадко ухмыляясь. — Поганая грязнокровка!       Крэбб, Гойл и Пэнси Паркинсон глупо захихикали и оценивающе окинули Гермиону издевательским взглядом с головы до ног, перегородив ей дорогу в узком коридоре. Малфой сделал шаг вперёд, вынуждая гриффиндорку попятиться, но броситься наутёк она не посмеет, ведь именно этого они и ждут — её позорного поражения.       — Что, Грейнджер? — с фальшивым беспокойством обратился к ней Малфой, приблизившись почти вплотную. — Тебе совсем нечего мне сказать?       Слизеринцы снова рассмеялись, оценив остроумную шутку своего лидера.       — О, как же, должно быть, паршиво ты сейчас себя чувствуешь, — он смаковал каждое слово. — Для тихони отсутствие способности говорить — практически подарок судьбы, но это проклятье будто создано именно для тебя, Грейнджер, и твоего грязного, гнусного языка, который ты не способна держать за зубами.       Малфой метал обидные слова с особой остервенелой жестокостью, от чего продолжать держать себя в руках становилось всё сложнее. Выдержка Гермионы трещала по швам, плотно сжатые губы задрожали, глаза увлажнились. Мерлин, за что ей всё это?       — Эй, Драко, посмотри, кажется, она сейчас расплачется, — с ядовитым предвкушением промурлыкала Паркинсон.       Гермиона пыталась проглотить образовавшийся в горле ком и не выпускать наружу подступившие слёзы обиды и беспомощности, но собственное тело подводило её, несмотря на несравненно крепкий дух. Она ненавидела свою физическую слабость. Собрав воедино последние силы, она подняла яростный взгляд воспалённых глаз на своего обидчика, встречаясь с его — насмешливым и холодным. Смех слизеринцев заполонил собой всё пространство, болезненно отскакивая от барабанных перепонок, их веселье казалось оглушительным, вездесущим шумом, сотрясающим воздух, но Гермиона продолжала неотрывно вглядываться в глаза врага.       И тут произошло нечто странное. По лицу Малфоя промелькнула едва заметная тень… неуверенности? Неужели он был не готов к её взгляду и всей той боли, что Грейнджер в него вложила? Едва она успела об этом задуматься, как вдруг его черты моментально ожесточились, искажаясь безжалостным оскалом. Слизеринец запустил руку в карман мантии и с молниеносной быстротой нацелил палочку на Гермиону, заставляя её вздрогнуть от неожиданности.       — Что, грязнокровка? Застал тебя врасплох? — Малфой показательно упивался своей властью и очевидным преимуществом в виде вербальной магии. — Крэбб, Гойл, Пэнси, по-моему, Грейнджер заслужила небольшой встряски, что скажете?       Слизеринцы с хищными улыбками на лицах обступили загнанную жертву плотным кольцом, но Гермиона не сводила взгляда с Малфоя, всем нутром желая испепелить его до самого основания. Как же она сейчас ненавидела его.       — А что если она донесёт на нас, Драко? — опомнилась Пэнси, дёрнув его за рукав мантии.       — Не донесёт, — с уверенностью покачал головой Малфой. — Это же грёбаный Гриффиндор. Самоотверженная жертвенность у них в крови. Они это храбростью называют.       Очередная удачная шутка вызвала новый приступ веселья. Гермиона стиснула зубы до скрипа, ногти в сжатых кулаках больно врезались в кожу ладони — наверное, там останутся кровавые следы. Она могла стерпеть оскорбления в свою сторону, но высмеивать её факультет за смелость и благородство — это уже слишком.       — И то правда, — согласилась Паркинсон с кровожадным огоньком в глазах. — Я голосую за повторный Дантисимус!       — Это слишком скучно и уже довольно-таки избито, — высокомерно ответил Малфой, изучая Грейнджер с коварным прищуром.       — Прикончи её Авадой! — весело хрюкнул Крэбб, на что Драко лишь раздражённо закатил глаза, цокнув языком.       — По-твоему, убийство — это весело, Крэбб? Да тебя же первого вывернет наизнанку, а через полчаса мы все дружно будем стоять на станции Хогсмид с чемоданами. Идиот.       — Но ты сам говорил на втором курсе, что было бы неплохо скормить её Василиску, — оскорбился тучный слизеринец.       — Ты совсем не улавливаешь разницу? — прошипел Малфой. — Я не собираюсь марать свои руки. Я хочу сотворить с ней что-то, от чего нам всем будет смешно.       — Сделай так, чтобы она застряла здесь подольше, — предложил Гойл с азартным восторгом от собственной идеи. — На помощь она всё равно никого не сможет позвать, пока кто-то случайно её не найдёт!       Малфой кивнул со знанием дела и устрашающе осклабился.       — Верно мыслишь, Грег. Знаю одно презабавнейшее заклинаньице. Тебе понравится, Грейнджер, оно совершенно безболезненное, — он направил палочку на Гермиону, давно смирившуюся со своей печальной участью. По её щекам струились слёзы, сердце отчаянно колотилось, а рука крепко сжимала палочку сквозь ткань мантии — это дарило ей мнимое утешение. — Локомотор Виббли!       До этого момента Гермиона никогда не задумывалась, что заклинание «ватных ног» ощущается так, словно их вовсе нет. Безвольно рухнув на каменный пол, она пыталась изменить положение, но ноги не слушались её. Слизеринцы расступились, заливаясь громким смехом от наблюдаемой ими жалкой картины. Частично обездвиженная Грейнджер отчаянно силилась опереться на руки, чтобы хотя бы встать на колени, но вместо этого она лишь неуклюже волочила ноги по полу, изнемогая от желания выпустить наружу самый пронзительный крик ярости, на который была способна.       Как же это унизительно! Почему здесь никого больше нет? Куда все подевались?       С трудом перевалившись на спину, она оперлась на локоть, другой рукой выхватив из кармана палочку. Гермиона направила её на обидчика и, тяжело дыша, пыталась вложить всю свою злость в ответное заклинание, возложив надежду на то, что её эмоций будет достаточно для невербальной магии.       Но ничего не произошло. Нелепый жест девушки вызвал новый шквал хохота и аплодисментов, будто слизеринские выродки находились на театральном представлении и по достоинству оценили блестящую игру поистине талантливого актёра. Малфой, злорадно усмехаясь, опустился на корточки перед измученной однокурсницей, касаясь грудью кончика её палочки, демонстрируя своё безразличие к её молчаливым угрозам.       — Какая незадача, — сладко произнёс он, выражая неискреннее сочувствие. — Оказывается, без своего мерзкого голоса ты — никто, Грейнджер. Ни волшебница, ни колдунья. Просто обычная грязнокровка без магии. Удачи в освоении невербальных заклинаний!       Драко выпрямился, свысока взглянув на рыдающую Гермиону. Ещё ни разу в жизни его безусловное превосходство не было настолько наглядным: он, чистокровный маг, возвышался над поверженной им грязнокровкой. Три с половиной года он мечтал об этом моменте, воображал сотни возможных сценариев её грандиозного поражения, и вот — свершилось. Чистокровность в очередной раз доказала свою неоспоримую силу.       Но что-то было не так. Улыбка Малфоя постепенно гасла, взгляд темнел и ожесточался, но не так, как раньше. На мгновение — всего на одно мгновение — Гермионе показалось, что он был не готов к собственному поступку, который он совершил в приступе ослепления властью. Но, разумеется, ей всего лишь показалось. Малфой всегда был чудовищем, пожизненно травмированным безумцем, неустанно выполняющим прихоти своего отца, принимая их за свои собственные.       — Идём отсюда, — почти равнодушно процедил он, отшагивая назад, к своей банде. — Скоро ужин, я жутко проголодался.       Он отвернулся от лежащей на полу Гермионы, собственнически закинул руку вокруг шеи хихикающей Пэнси и уверенно зашагал в сторону лестниц. Гермиона проследила взглядом за удаляющимися слизеринцами, чувствуя, как последние силы медленно покидали её. Она опять облажалась. Не могла и помыслить, что вместе с голосом лишится стойкости духа и уверенности в себе. Каждый день она лишь утверждалась в своей ущербности, но сегодня настал апогей — Гермиона Грейнджер пала ниже некуда.       — Гермиона? Это ты? — вдруг послышался до боли знакомый взволнованный голос. — Что с тобой?       Сзади раздались торопливые шаги, и спустя несколько секунд перед гриффиндоркой предстал тот, кого она ещё ни разу не была настолько сильно рада видеть, однако от нахлынувшей волны эмоций она снова горько расплакалась.       Невилл опустился на корточки, судорожно осматривая подругу с головы до ног, пытаясь определить причину её положения.       — Что стряслось? Тебе плохо?       Ох, милый Невилл. Если бы ты только знал, насколько.       Но Грейнджер лишь отрицательно покачала головой, хватая ртом воздух в попытках справиться с давлением слёз на связки. Она слабым движением указала палочкой на ноги и, глядя в глаза Лонгботтому, отчаянно проговорила губами:       — Фините!       Он непонимающе нахмурился, силясь прочесть по её губам повторяемое ею из раза в раз заклинание, но лишь обречённо пожимал плечами и всё твердил, что не может разобрать слов.       — Прости, я не понимаю, — виновато признался он. — Может, мне позвать мадам Помфри?       Гермиона устало зажмурилась, поджав губы от переполняющей её досады. Лишь сейчас она ощутила вкус унижения в полной мере. Не тогда, когда Малфой с его шайкой над ней издевались.       Сейчас.       Понимая, что её внутренняя энергия исчерпалась до капли для того, чтобы выводить в воздухе буквы, она потянулась за сумкой, вынимая из неё пергамент, перо и чернильницу. Дрожащая рука до неузнаваемости уродливым почерком вывела заветное слово на примявшемся клочке бумаги и протянула его своему горе-спасителю.       — Мерлин, во дурак! — сокрушённо воскликнул Невилл, тотчас же направив палочку на Гермиону. — Фините!       Долгожданная чувствительность вернулась к её ногам, расходясь по венам и мышцам приятным теплом. Лонгботтом протянул ей руку, помогая встать, что давалось ей нелегко в силу перенесённого действия заклинания и слабости от пережитого стресса.       — Кто это сделал? — требовательно спросил Невилл. — Как ты…       Но Гермионе не хотелось ничего объяснять. Она порывисто обняла друга, тихо плача на его груди, и была благодарна за то, что он позволил ей это, робко приобняв в ответ.       Невилл Лонгботтом никогда не являлся сильным магом и безусловным отличником, но он заслуженно оказался на Гриффиндоре — его доброта, открытость и неисчерпаемая храбрость были его сильнейшими качествами. И сейчас Гермиона благодарила Бога, Мерлина и все высшие силы за то, что ей посчастливилось узнать этого человека. А также за его пристрастие к любимому предмету — травологии, ведь если бы он не имел привычки задерживаться в библиотеке, изучая волшебную ботанику, кто знает, какое ещё испытание довелось бы пережить Гермионе за сегодняшний кошмарный день, найди её кто-то другой.