Мой дядя самых честных правил!

      “01. 04. 2022. (почерк очень неразборчивый, дерганый, местами размытый) Я не знаю, зачем продолжать писать. Не знаю, зачем корпеть над сессией, целовать задницы преподам, выслушивать маразмы матери, делать вид, что все хорошо. Не знаю, зачем есть, засыпать и просыпаться. Это сюр, ошибка, сон на яву, я… это не может быть правдой! Мы говорили накануне, она смеялась, она… хвалилась новым рецептом пирожков, маленькими котятами, ее лицо, букет тюльпанов на подоконнике, вязаная кофточка, телевизор-ящик, иконы на стенах… все было обычно, буднично, замечательно посредственно! Люди не спички, они не могут… Нет, блядь, нет! Они не… (Пятна. Предложение нечитаемо.)       Серные облака разверзлись, как это бывает в книгах, в самый солнечный и нежный день, в самой уютной и опрятной гостиной, в которой мне приходилось бывать. Половина первого. Из окна второго этажа открывался вид на переливающиеся изумрудным бархатом поля; в выгуле, огороженном электрическим забором, пасся лощеный Кихот. Клубок тревожных мыслей, разнеженный майским теплом и ностальгией, перекручивался и запутывался; урок склонения глаголов давался скучно и мучительно. Фрау Краузе с олимпийским спокойствием исправляла мои ошибки и произношение. Где мне знать, что злополучные backen и fahren склоняются через задницу? Мать честная, я помню каждую секунду этого бесконечного дня, все чувства, запахи, мелочи. Зачем мозг, меркантильный выблядок, это делает? Почему произошедшее не может оказаться плодом чьего-то больного воображения? Ведь это неправда! Неправильно!       -Nein, falsch, junger Mann. Wie heißt das Pronomen im dritten Satz? - спросила моя учитель - старушка-затейница Милли (от чего-то имя Эмилия ей не нравилось) Краузе была забавной и общительной; по чистой симпатии к дядюшке она взялась за мое обучение. Бывшая медсестра, а в настоящем хозяйка характерного скакуна, пенсионерка как никто знала, какими фокусами достучаться до чайников. -Простите, снова витаю в облаках. - виновато улыбнувшись, ответил я на английском, убеждаясь, что не зря протирал штаны у репетитора. - В предложении стоит Oma, то есть sie… Meine Oma leb…t in München?       -Recht! Denken Sie daran, es ist wichtig, sich alle Endungen von Verben rechtzeitig zu merken, in Zukunft werden wir uns mit der Vergangenheitsform und… - я едва понимал и половину сказанного, выхватывая редкие слова. Что-то учить, что-то важно, что-то глаголы… Сердце чернильным осьминогом обвивало смутное предчувствие. Бывает, живешь, не получаешь дурных вестей и пули не летают, а душа все равно не на месте. Никогда не верил и не поверю в эзотерику, но от чего-то такие ”предсказания” почти всегда сбываются.       С самого утра голову не покидали мысли о бабушке - сегодня ей исполнилось 72… На первомай наша маленькая семья: мама и я каждый год приезжали к ней, выбирались на природу, дружно горбатились на грядках, болтали на кухне, вечерами смотрели новости, “Следствие вели”, “Орла и Решку”, советские фильмы… Бабушка Ева всегда была рада нам - ее отрешенный и уставший взгляд преображался, стоило ей увидеть любимую дочь или внука. Она была неразговорчива, но как никто умела слушать; консервативна, но предана семейному очагу; практична, но не лишена искры оригинальности. Все каникулы я с удовольствием проводил у нее, советовался и философствовал, доверял маленькие секреты куда больше, чем матери. А сколько рецептов она знала, сколько красивых салфеток, свитеров и носков могла связать, сколько историй времен студенчества рассказывала… Я не перестаю волноваться о бабушке ни на день. Добровольно остаться в оккупированном городе - форма самоубийственного отчаяния. После смерти дедушки она почти не выбиралась из дома, сократив общение с немногочисленными подругами до телефонных разговоров, а прогулки в город походами в продуктовый. Дом, построенный четой Крамовичей стал для бабушки всем - она вложила в двухэтажное чудо всю энергию и душу; для нее покинуть его равносильно побираться по свету. Брат бабушки давно звал сестру из захудалого Изюма на западную, обещал выделить просторную комнату и полный пансион, но она осталась непреклонна… даже после ночей непрекращающихся обстрелов, чудовищных взрывов, отключения света, газа и воды, гибели нескольких знакомых. Редкие сообщения, которые доходят сквозь купол цензуры не отличаются утешительностью:       Электричества нет и похоже не будет.       Привезли гуманитарную, питаюсь хорошо. За водой спускаюсь к знакомым. Я никуда не уеду. Никому я там не нужна. Зимой буду топить дровами. Сосед чинит печку.       Все в порядке, дом целый. Люблю вас.       Лекарства начинают заканчиваться.       Соседку Елену Павловну убило осколком. Получила вашу посылку, спасибо.       Целый день летают, дом ходуном ходит. Берегите себя.       Приходила Света, пили чай. Ее сына призвали.       Привезли овощи и хлеб. Держимся. Передавай привет внучку.       Вспоминаю и ком в горле. Как она там, без помощи, человеческих благ, связи… Я так соскучился. И так устал бояться услышать… -Gestern erhielt ich einen Brief von Herrn Schmidt. Seine Mutter (sagen) hallo. Хм, Mutter - это auch sie, значит нужно поставить окончание… - мысль перебил телефонный звонок. Запнувшись на полуслове, я скользнул взглядом по экрану. Мама? Мария Давыдовна знает, что у меня немецкий, неужели… Паническую, скользкую мыслишку словил за хвост - негоже делать панику из-за поехавшей кукухи. Кому сейчас легко? Наверняка, мать забылась или спешит поделиться чем-нибудь. Хорошим. Я извинился перед фрау Краузе и поднял трубку… Блядь, почему, почему я не мог забыть телефон дома? Выбросить в окно, разбить о стену, утопить в озере, почему?! Зачем начал разговор-приговор, к черту?!! (Клякса)       -Мам, я тут занят, перезвони в… - недовольно начал я.       -Сынок! Я… Прости… - нолос матери звучал с надрывом, хрипло и заплакано. Повисшее молчание нарушалось лишь частыми всхлипываниями. Всхлипываниями сильной, неугомонной и неунывающей женщины. Я не знал что и думать. Язык онемел, паника заполняла каждую клеточку организма; страх, сокрытый в рутине и желчном юморе тысячеглазым левиафаном вырывался из оков, норовя выгрызть горло изнутри.       -Бабушка?! - только и выдавил я. Глаза слезились, руки била мелкая дрожь. Фрау Краузе взволнованно уставилась на меня. Воспаленный мозг рисовал самые ужасные картины: разрушенный дом, трупик кошечки Пумы, разорванную нить бабушкиных любимых бус, хлопья черного пепла, груды безжизненных обломков, звук сирен, запах металла, сырости и пыли…       -Ян, только сядь, сыночек… - она тяжело выдохнула. - Ника…       Мир треснул на черное и белое; больше не существовало полутонов, радости, несбыточных планов, желаний, ехидства и озорства. Их место заняли обезумевшее одиночество и болезненно-горькие воспоминания. Я не мог поверить… Не мог осознать услышанное. 2+2=5. Столица Франции - Алжир. Белые медведи живут на южном полюсе, а пингвины развивают скорость полета до 200 км/час. Солнце встает на западе. -Жи-, -ши- пиши с буквой Ы. В голове проносились обрывки фраз матери, заляпанные кровью мысли, побледневшее лицо фрау. Взрыв. Хлопок.       (Трах-тарарах! Фи-фай-фо-фам! - проревел великан)       Хатка бабушки Маруси распалась как карточный домик.       (Ох и тяжелая карта выпала, ой тяжелая… 10 мечей - к потере, предательству… Позолоти ручку, соколик!)       Жертв было шестеро. Бабушка пенсионерка, девочка 18ти лет, (в селе ее приняли за дальнюю родственницу усопшей) кошка с котятами и овчарка.       (Под нарядно украшенной елкой раздались шуршание и тявкот. Родители подарили мне… собаку?!)       Все скончались на месте.       (-Уатсон, мы опоздали!)       Кажется, мама, громко ахая, прочитала о чем-то еще. Кажется, фрау Краузе принесла чашку крепкого чая. Кажется, я молчал, повинуясь инстинкту, клацал ручкой и смотрел в одну точку. Ядерные, плазменно-горячие слезы текли по щекам; кажется, я не обращал на них внимания. Я был не здесь… Я думал. Думал о знакомстве в лагере, поцелуе, проведенных в беззаботной болтовне вечерах, ее белых стихах, велюровом лягушонке, последнем подарке, последнем новом году, походе на “Смерть на Ниле”, голосовых в два ночи, последнем звонке. Утром, она была здорова, жива, солнечно улыбалась и жаловалась на простуженную спину… Она была человеком. Моим человеком! Была! Кажется была… Кажется…       Мне не хватает слов, чтобы описать это инфернальное торнадо, рвущее душу на атомы. Блядь, сука, пиздец - это когда проспал пару, получил двойку, ударился мизинцем, разбил чашку. Что говорят, когда умирает твой лучший друг? Самая светлая часть тебя? Выражаются высокопарно? Несут несвязный бред? Выбрасываются в окно? Лезут на потолок? Танцуют канкан? Готовят равиоли? Я не знаю. Не знаю.       Как-то я выпил чай. Как-то попрощался с фрау и обещал беречь себя. Как-то старался держать лицо, глядя на жизнерадостный, залитый солнцем город: дети, заходясь смехом, прыгали на огромном батуте; улыбаясь, о чем-то сплетничали пенсионерки; из дома лилась жизнерадостная музыка; гордо задрав морду собака тащила огромную палку; пахло барбекю; птицы заливались издевательски громко, а безоблачное небо синело издевательски ясно. Мир всем видом показывал, что ничего не произошло. Ничего… Кажется. Я чувствовал себя последним человеком на земле. Ника… Сильная, эмапатичная, искренняя, очаровательно неидеальная и искренняя… Я держу в руках ее игрушку. Сир Лягуш, милейшая сшитая вручную жабка. Темно-зеленые глазки-пуговицы поблескивают мелкими блестками, охристое тельце с культяпками греет сердечным, чудовищно живым теплом, улыбка на мордочке двоится и расплывается… (Часть текста не читаема, различимы лишь отдельные слова)       …не понимаю…       …животный ужас…       …глупо…       …совсем один…       …котята, стихи, она…       …якорь…       …ненавижу…       …кусаю подушку, чтобы не кричать…       …страшно…       …ублюдки все…       …закат…       …никогда… (Запись прерывается. Последние предложения написаны разборчивей, суше.) Приходил дядя, предложил пройтись; знает, кобель. По лицу видно. По хорошему нужно было послать этого мессию, но я отчего-то согласился. Сейчас ничего не имеет смысла. Ни прогулки, ни сидение в четырех стенах. Ничего.