Мой дядя самых честных правил!

      Кружево тумана парило над водами Нила, неторопливо пульсируя в мягких лучах. На молочно-белом небе месяц с трепетом и едва уловимой печалью любовался диском новорожденного солнца. Огромное, пламенно-алое, оно безмолвно и царственно распускало пряжу восточной ночи.       Силуэты пирамид таяли в серебристой дымке, призрачно возвышаясь над пустыней. Одна, вторая, третья, они отбрасывали тень на заросли прибрежного тростника. Если бы она имела вкус, то, пожалуй, переливалась бы сладостью медных фиников, бархатистостью домашнего масла и мягкостью свежеиспеченного хлеба. Окруженные полумраком, величаво вышагивали красноголовые журавли; раз, и клюв, погруженный в густые стебли, доставал рыбу. Тихо и лениво за триумфом охоты наблюдал охотник, изредка моргая, дитя Себека взглядом поедало откормленных птиц. Розовым великолепием в лучах рассвета расстилался ковер лотосов. Каждый дюйм прохладного, пропахшего тиной воздуха, был пропитан его сахарным, пряно-терпким флером. Утро было тихим и невообразимо торжественным. Безмолвие лишь изредка нарушал окрик ибиса, жужжание стрекозы или всплеск полубезумного окуня. Казалось, умиротворение ждало кого-то или что-то. Мир затаил дыхание.       Первой прозвучала флейта.       Тихий, но мелодичный и мечтательный мотив донесся из-за гребней сонных барханов. Песнь песков парила меж листьев тростника, взлетала до вершин каменных исполинов, терялась в туманной дымке. Раздался шепот далеких шагов.       Он не знал кто он и что он. Перед его, или, быть может, вовсе не его глазами разворачивались тысячи проекций мира: одновременно он был и квакшей, сидящей в склизких водорослях, и пальмой, глядящей на реку свысока, и цикадой, скачущей в траве, и дикой кошкой, умывающей пятнистую шубку. Он был стрекозой, прибрежным камнем, последней звездой, полевкой, разбитым кувшином, песчинкой, рыбой, каплей росы, солнечным лучом, ящерицей и дремлющим гиппопотамом. Он был всем и одновременно ничем. Времени, боли и страха в этом месте не существовало; единственным, что не покидало его ни в одном из созданий было томительным ожиданием чуда. Все знали - что-то вот вот случится.       И Что-то случилось. Предвещая Это, к неземной флейте присоединился бой барабанов.       “Бом! Бом! Бом! Бам! Бом!” - возвещали они.       “Фау, ту, ту, тау, там, фу, фау, ту!” - вторили флейты.       На горизонте возник белый фантом. Оно приближалось, оставляя на песке следы босых ног. В хоре зазвучала лютня:       “Брынь, звонь, брынь! Трунь, тэнь, тэнь, брынь!”       Ястреб, рассекающий утреннее небо, первым разглядел Его: зоркий глаз выхватил светлые, струящиеся одежды, окутывающие Это, как погребальный саван: длинные рукава и шлейф развевались против ветра. Сощурившись, кошка засомневалась считать ли Это человеком: размерами, повадками и телосложением оно походило на обитателей близлежащего города, но что-то насторожило хищницу… На Его идеально гладком лице не было ни глаз, ни рта, ни носа. Вокруг головы, покрытой белоснежной тканью, витало что-то светящееся и сверкающее. Кошка не знала таких людей и подходящих слов. “Это не может существовать…” - подумали молчаливые пирамиды. И все же Оно существовало. Существо шагало неспешно и легко, едва касаясь земли. Мириады песчинок отметили, что никогда не встречали ничего холодней со времен смерти последнего мамонта.       “Трамм, там, та, тара, ти, тити, тратити, там, ти!” - пела Арфа.       Оно направлялось к реке. Ничего не могло смутить или поколебать его. Крошка мышь, забыв о существовании коварных врагов, замерла и принюхалась: носик зверька уловил запах воска, мокрых перьев, благовоний и яблок. “Это не мужчина, не женщина, не ребенок и не старик, не зверь, не птица, не дерево. Что это?” - не мог разгадать тайну печальный месяц. Луна знал все: явное, тайное, забытое и еще непридуманное. Этого Создания он не знал.       “Бум-цень, бум-ца-ца! Цень-бум-цень, бум-ца-ца!” - отбивал ритм бубен.       Мир был на грани. Он ждал этого момента все существование. Тысячи пар глаз устремились на оживший миф.       Многоголосый оркестр смолк так же внезапно, как появился. В абсолютной, первобытной тишине Оно ступило на берег реки Жизни. Туман услужливо рассеялся, а лотосы подставляли листья Его стопам. Словно пушинка, балансируя на хрупких растениях, Существо прошествовало по заводи. Мошки перестали кружить, цапли оставили рыбный промысел, стрекозы замолчали, крокодил забыл о беззащитном мясе. Они ждали. Еще мгновение…       Наклонившись, Оно сорвало два лотоса: один из цветов был совсем юн и не успел распустить корону нежных лепестков; второй был открытым, но привявшим. Фигура прижала растения к груди. Пророчество сбылось.       Каждая жизнь наполнилась чувством абсолютного триумфа, ликования, эйфории, высшей радости. Однодневный мотылек и бессмертное солнце, мизерная водомерка и титанический гиппопотам были вне себя от счастья. Музыка вернулась с новой силой: какофония красивых, но несвязных звуков сливалась в один гениальный, восхитительный поток. Трубы пели, колокольчики и кимвалы звенели, барабаны били, арфы тонули в величественном ритме…       Он был счастлив. Впервые и по-настоящему счастлив. Его не ограничивали законы и страх, он был свободен, всесилен, удивителен и вечен. Он был и не был. Был он и не он… Был…       Евгений неохотно открыл глаза. Уши разрывала телефонная трель. Пожар? Наводнение? Глобальное потепление? Видения загадочных пирамид нехотя покидали задурманенное сознание.       Сонно щурясь, он оторвал голову от письменного стола - на выходных жертва бессонницы часто дремал в кабинете. Винтажное кресло, диван-кушетка, широкий подоконник - любое место годилось для сиесты. Евгений зевнул, цепляя локтем флотилию немытых чашек. Глиняные, прозрачные, с нарисованным корабликом и порцеляновые - они жалобно звякнули. Силясь в кипе бумаг отыскать телефон, он с неудовольствием отметил, что рабочему гнездышку не помешает уборка: вырезки архивных газет перепутались, картотека перемешалась, стопка книг Камю, Достоевского, Шекспира, Булгакова и Дойла сиротливо подпирала окно, а тетради, записки и счета дрейфовали по комнате разноцветными архипелагами. Пустой флакон из-под снотворного поглядывал на хозяина с укоризной - Евгений в третий раз отменял поход к врачу. Он отлично знал, что “сезонное обострение” не пройдет самостоятельно, но не прекращал самолечиться. “Купить новые” - нацарапал сир Мерхенвальд на подвернувшемся листке.       К необычайной радости, обиженно пикнув, мобильный отключился и замолчал. В кабинете повисла тишина - “Простите, абонент Х сегодня не абонент”. Евгений поморщился, потирая гудящие виски - последние пару недель мигрень мучила его особенно часто. Ладонью он провел по мордашке дремлющего в ногах Ленского; в ответ на прикосновение пес прижался ближе и улыбнулся. Умеют ли собаки улыбаться? Евгений Давидович в этом не сомневался.       В опустевшую голову на цыпочках закралась странная мысль - что же ему сегодня приснилось? Осознанное сновидение? Дала плоды накопившаяся усталость? Дело в побочном лекарств? Или впечатлениях после “Энеиды” Вергилия? Давлении? Он не знал… Было в этом что-то неуловимое, пугающе-реалистичное... Евгений никогда не отличался религиозностью - детство в 90ые, атеистическое воспитание и природная пытливость давно убили его веру в свыше. Последнюю точку поставила смерть отца, и все же… как воспаленный мозг создал это удивительное полотно: Нил, древние усыпальницы, дикие кошки, крокодилы, лотосы… и Это? Вот уж действительно, что Это было?       Телефон завибрировал с новой силой - кто-то настырно желал на него дозвониться. “Ну что за люди…” - устало вздохнул он. “Мари. 5 пропущенных” - ожидаемо. Сестра с детства привыкла к вниманию: выступления, спортивные соревнования, самодеятельность привили ей ощущение безапелляционной важности собственной персоны. Ее жизнь - бесконечный бег: доклады, диссертации, активности на общественных началах, детские праздники, застолья, путешествия, экскурсии. Как бы Ян не трепал нервы дяде, иногда ему было жаль мальчишку - не каждый вынесет постоянную слежку, стимулированную гиперопекой.       -Здравствуй, Мари. Прости, не услышал, что-то срочное?- разбуженный голосом хозяина, Ленский поднял вопросительный взгляд. Как бы извиняясь перед четырехлапым, Евгений пожал плечами - он понимал сестру меньше, чем атомную физику. К слову, физику он перестал понимать после 8 класса. Апатичный старший и гиперактивная младшая были противоположностями и во взрослой жизни общались лишь из крайней надобности.       -Женечка… Жень, Ян уже вернулся? - спросила она надтреснутым голосом. Остатки сна как рукой сняло - не в характере железной Мари реагировать так на что-либо…       -Нет, кажется нет… что-то случилось? - замирая спросил он. Горе-племянник, куда ты запропастился? Пятница, суббота… нет, сегодня воскресенье. Кажется, он уходил утром… Куда… В воскресенье он ездит в Дармштадт? Нет, это в среду, или четверг… А может и вовсе во вторник. Прогулка? Без Ленского он бы не пошел, тогда… Урок фрау Крузе! На часах без десяти час, он должен пробыть там еще полчаса… Или час?       -Женечек, там… - она с трудом подбирала слова. Уменьшительно-фамильярное “Женечка” и “Женчик” резало слух, настораживало - в детстве сестрица называла его так только после демократично отобранной конфеты или написанного за нее сочинения. - Эх, раз Янчика дома нет, толку юлить! Почему все дерьмо всегда должна разгребать я, а, Жень, всегда!? -рыча от безысходности, расплакалась она. Дело - шляпа - чтобы интеллигентная, белая и пушистая педагог сказала “дерьмо” должно произойти что-то действительно скверное. В голове замелькали тревожные догадки. Что-то с прохвостом? Домашними? Мамой?... По коже пробежали ледяные мурашки.       После неловкой паузы, нарушаемой всхлипами Мари, он попробовал аккуратно подвести ее к теме:       -Если я могу тебе чем-нибудь помочь, только скажи, мне…       -Только ты и можешь, понимаешь?! - почти кричала она, злясь то ли на не умеющего читать мысли брата, то ли на ситуацию в целом. - Эта идиотская пустая война, зашоренные мысли, воздушные тревоги, отвратные новости, жизнь в чужом доме, а теперь ЭТО! Разве я заслужила ЭТО?! Когда все закончится, Жень, когда?!... НИКА, чтоб ее, проклятущая НИКА! Его чертова розовая подружка! Стерва! Она! ОНА… почему, почему из Харькова свою задницу вывезти не могла она, а травма, как бы не до конца жизни, будет у моего милого мальчика?!       -Мари, послушай… Нет же, не перебивай меня! - пришлось повысить голос ему, сохраняя напускное самообладание. Ника, Ника, Ника… это имя племянник упоминал часто, даже пару фото показывал. С виду милая девчонка с короткой стрижкой, любопытная... Кажется, она неплохо рисует. Говорил Ян о ней вскользь, нехотя - вероятно, во многом из-за Мари. “Чертова розовая подружка-стерва”... яркое описание девочки-подростка. Чем можно так допечь взрослой состоявшейся тетеньке? Неужто не поделили Белкина младшего? - Выдохни, у скажи наконец, что произошло. -попросил он тише.       -Эта ш-ш… Она… Она… - задыхаясь всхлипами, Мари рассказала скорбные вести. Надо же… такая молодая, талантливая, а уже в гробу. Закрытом. Привыкнув к устоявшейся реальности так тяжело вспоминать об абсурдности фатума… Ты можешь убить сотни людей, но умереть, отпраздновав столетие, а можешь нести миру свет и исчезнуть, толком не пожив... Сестра продолжала рассыпаться нелестными эпитетами в сторону… усопшей: и безответственной девочка была, и шутить не умела, и одевалась как на панель, и училась через пень-колоду, и “зачем с этой пришибленной сыночек мой вообще связался?!”. Евгений отчаянно тер виски, не смея перебить разгневанную и обессиленную сестру.       Вот уж интересно, с ее слов девочка виновата в том что… погибла? В том, что жила? В том, что отбирала драгоценное внимание Яна? Евгения переполнял калейдоскоп малоприятных чувств: ему было искренне жаль этого чужого (на ее месте мог оказаться и Ян, и Мари, и Моника, и он сам; судорога в воде, машина, несущаяся по встречной, кирпич, сброшенный ветром, неисправная розетка - раз, и человека нет) ребенка, горько от того, что в ХХ| веке такие животные, кровопролитные войны еще существуют, мерзко от двояких и чудовищных, но искренних слов сестры. Как бы слепа, недальновидна и тщеславна Мари не была, Евгений знал - она до смерти напугана. Одинокая, брошенная, работающая в поте лица, она боялась потерять последнего близкого для себя человека… Он знал - она пришла вернуть долг. За ошибки прошлого часто приходится платить...       -Женечка, я только представлю Яна на краю какого-нибудь обрыва или… Нет, нет даже говорить не хочу, даже думать!.. Вспомни себя в его возрасте - кровь горячая, голова пустая, норов… а вдруг он… как ты… - умоляюще стонала она. Его бросило в холодный пот.       -Мари, прекрати! Он - не я! - процедил Евгений сквозь зубы - что за мода манипулировать тем, что человек всеми силами старается вычеркнуть, переступить, забыть?! Он никогда не упрекал ее залетом от первого встречного, не язвил о не заставившим ждать разводе, несостоявшейся личной жизни и сынишке-дармоеде. Это ее жизнь, пусть проживает как знает. В ответ он требовал лишь уважения к своему прошлому! Так ли это много?!       Из гневного транса его вывел Ленский - пес неуклюже перевернулся, положив морду на тапочки хозяина. Евгений медленно выдохнул, остывая - на его веку было слишком много беспардонных людей… а еще больше упущенных возможностей. А правда ли… Ян не выкинет что-то подобное? Правда, что безумный от горя подросток, потеряв самое дорогое, не решится на глупый, полный шекспировского шаг? Правда? Перед глазами всплыло приходящее в кошмарах воспоминание…       Душно, нечем дышать. Клубы придорожной пыли. Воет собака. Нависшие тучи душат; потно, мерзко. Морозит, горько, пусто - его нет и больше никогда не будет. На губах вкус отвратительного, дешевого самогона. На губах его имя, словно мантра. Ноги ватные, он не разбирает дороги; мир застывает в дымке огненных слез. Он… один. И всегда будет. Мать Женю на дух не переносит, для сестры он пустое место, Тамара Григорьевна… не поймет… никто не поймет.       Тяжелый воздух пронзает молния; на землю льются косые дождинки-иголочки. Мысли мечутся затравленным зверем: ни у кого после… не было долго и счастливо. Уайльд, Лили Эльбе, Басманов, Чайковский… Мир никогда не поймет ни их, ни его. Его участь - молчать, жить как все, думать как все, хотеть как все, молчать, молчать, молчать… В сгущающейся серости раздался рев: гроза близко; в нарастающем вое слышится гудок электрички. До боли родной звук уносит в недра отчаянья: как раньше уже не будет. Никогда. И он никогда не будет как раньше. Не будет. Не будет… Будет.. не… Не будет. Может… раствориться, уйти, исчезнуть? Не быть… В одномоментье решатся проблемы, непонимания, заботы… верно? Шаг за шагом Женя приближался к железной дороге. Страшно не было. Было мокро, пьяно, отвратительно и холодно. Очень холодно. Словно игрушка на батарейках поезд приближается ближе и ближе, ближе... Голубая, с красными полосами… Абсурдно, бессмысленно, словно в замедленной съемке. Интересно, а что будет Там? Бесконечный тоннель со светом в конце? Пылающая преисподняя? Подземное царство? Толща земли и доска над головой? Трусливо, жалко, отвратительно. Больше чем несправедливый мир он ненавидел только себя. Бесхарактерно, безумно, пошло… Он все решил. Кажется, еще на выпускном. Или тогда в лесу? Или… Хоть на что-то ему хватит смелости. Хоть когда-то.       Кабина машиниста отражала небесную грязь. Грязь была под ногами, под мчащимися колесами. Грязь была внутри. Ницесть. Плохо. Как же плохо. Он не слышал ничего - жизнь превратилась в несмешную шутку, гудок поезда, завывания ветра. Это было вопросом времени - долго он бы не смог… Бесконечное ожидание чего-то… Пустые надежды… Веревка, таблетки, высокий овраг, оживленная трасса, отцовская бритва… Дождь колол и резал больное лицо. Больно. Только один шаг и… От душераздирающего крика и гудения колес в глазах потемнело. Все?.. Или…? Это преисподняя? Он лежал полуотключившись и хрипло дышал.       Что-то ударило по щеке… и еще… еще… сильнее… трясет за плечи. Нос кровоточит. Женя открыл опухшие от слез глаза. Над ним сотрясаясь в рыданиях, белая, как мел, растрепанная склонилась… Мари? Ее ситцевое платьице перепачкано, велосипед с погнутой спицей валяется у обочины, тушь растеклась серыми потеками, а глаза… Сколько в темных глазах ужаса, строгости, нежности, сожаления и вины… Никто и никогда не смотрел на него так… Даже он. Особенно он.       Они говорили об этом лишь единожды - они никогда не были друзьями или даже приятелями, общались холоднее, чем некоторые соседи. Тем вечером он понял… как иногда выгодно быть человеком-тенью.       Оказалось, Мари давно заметила, что с братом что-то не так, но значения не придала - мало ли, волнуется перед экзаменами или по девчонке какой сохнет. Перед выпускным он стал особенно уставшим, нелюдимым, осунулся. Одним глазом она приглядывала за Женей. В судьбоносный день она возвращалась домой от подружки, а там… За обещание никогда даже не думать об этом вновь (Только попробуй, слышишь! Нет на земле ничего не решаемого, подумаешь, друг… еще десять таких заведешь!), она смягчилась и даже (!) изредка интересовалась здоровьем нерадивого братца. К счастью, причину этого сумасбродства она предпочла не уточнять - видимо, ей было то ли страшно, то ли мерзко, а может и вовсе не интересно.       Чувствовал ли Евгений себя должным? Отчасти. Будь поезд немного быстрее, он бы не сидел спустя два десятилетия здесь… Краем уха ловя причитания раздавленной и объятой паникой женщины он принял тяжелое, но единственно правильное решение…       -Мари, если ты пообещаешь больше не звонить ему сегодня… Я поговорю с ним. Почему? Успокойся, отдохни и подумай. Держись… сестра.       Дверь в комнату Яна была не заперта. Он легко постучал; ответа не последовало.       Завернувшись в плед, племянник сидел, скрутившись в три погибели, и дергано писал в тетради. Словно ребенок, он прижимал к груди игрушку - плюшевого лягушонка. Застыв в дверях, Евгений не решался ступить ближе. Действительно, что он скажет мальчишке? Не грусти и все наладится? Утро вечера мудренее? Мысли позитивно, мы и не через такое проходили? Кощунство…       Ян поднял удивительный, полный темноты и шторма взгляд: в нем отражались и безысходность, и боль, и ярость, вызов, крик ужаса, горе… Ощетинившись рыжей кошкой, он был без меры похож на падшего ангела Кабанеля.       -Ян, я… - начал осторожно. Племянник смотрел одновременно на него и куда-то сквозь… Обыкновенно растянутые в нагловатой улыбке губы были плотно сжаты, широкие брови характерно сведены на переносице. Сейчас, без брони сарказма, юношеского бахвальства и надменности, он впервые показался дяде каким-то… другим. Близким.       Предложение о прогулке было принято натянуто, безропотно, сухо - он был обессилен, на сопротивление не осталось никаких ресурсов. Евгений понимал это как никто другой. Иногда, чтобы сказать “уйди” нужно проявить недюжинную выдержку. Но тогда, в 2000… ему было некому сказать “уйди”.