Мой дядя самых честных правил!

      -Ленский, ты куда? Нам направо! — совершенно не вовремя окликнул меня Хозяин. Можно подумать, мне охота как привязанному чинно и добросовестно пастись вокруг людишек. Я, между прочим, потомственный волк, и того, что коротколапый! Всего полчаса назад здесь пробежала белка! Запах неимоверный, инстинкты поют, а этот портит всю охоту! Где же рыжая бестия? Она пробежала по поваленному стволу, взобралась на невысокий пенек, кажется… пообедала там, перебежала на следующее дерево, спрыгнула… Вот бы поймать прохвостку! Притянуть за шкирку! За пушистые уши! Тогда бы все узнали какой я чудный охотник! И вообще какой я чудный! Только в силу исключительного везения местной шушаре удается сбежать…       -Ленский, последнее китайское! — суше и серьезнее повторил он. Я, как любая порядочная собака, знать не знаю, что такое «китайское» и с чем это едят, но, терзаясь сомнениями, от грандиозных планов пришлось отказаться… Нехорошо лишний раз драконить людей. Даже если они требуют чего-то странного и напрочь лишенного логики. Уж не пойму, от чего бесхвостые сегодня такие хмурые: Хозяин погрустнел, осунулся, плохо спал, а Мелкий… вообще какой-то не такой — прихожу к нему в комнату с поводком в зубах, радостно виляю хвостом, глазками стреляю, а он ноль на массу! На спинку переворачиваюсь, лащусь, носом тапочек бодаю — сидит, не шелохнется, только всхлипывает. Даже пахнет по-другому. Как бы не заболел… Так лапы тянет и смотрит в никуда… Тревожно. Ну и чудные они…       Пришлось изменить курс в сторону знакомой, как четыре лапы, тропинки. Я часто выгуливаю своих тут, а от того знаю каждый кустик, гриб, полянку, проталину и камушек. После дождей слепящее солнце запекает дорожную грязь; через пару дней единственным напоминанием о прохладе станут одинокие лужи. Как здорово пробежать по ним, поднимая брызги! Согретый в золотых лучах лес особенно наряден: кроны высоких ясеней сплетаются в зелёный купол, мох пестреет изумрудным бархатом и щекочет лапы, капли дождя сверкают тысячами радуг, семейства хитрых птичек поглядывают искоса, с любопытством, а папоротник, крапива и дикая ежевика охраняют спрятанные в лесу тайны. В нос ударяет какофония ароматов: к всегда пряным, грибным, прелым и сладким ноткам добавляются новые запахи — в конце весны лес благоухает мятой, полынью, дикими цветами. Так и тянет забыть обо всем, потеряться здесь, отрастить клыки, шерсть, выть на луну, стать местным Акеллой… Да где там — без меня людишки точно пропадут. Бестолковые они, конечно, а всё-таки любимые.       Схватив первую более-менее приличную палку, я триумфально догнал их; шли бесхвостые молча — Хозяин поглядывал на Мелкого как-то грустно, сосредоточенно и напряженно, будто хотел что-то сказать, но в последний момент останавливался. Никогда не понимал его нерешительности — слова не кошки, вреда от них немного, да и пользы, признаем, тоже. Другое дело лай — в одном «гав» можно рассказать целую историю, поделится переживаниями, спросить совет и искрометно пошутить! Я и говор людской понимаю лишь отчасти, из знакомых фраз и интонации улавливаю контекст. А двуногие? Мало того, что звериного не знают, так и с друг другом сладить не могут.       -Ты совсем бледный. Что-нибудь ел за сегодня? — спрашивает Хозяин отрывисто, как-то глухо. Нет в словах привычной плавности, равнодушно-скучающего тона. Он складывает руки за спиной, нервно теребит пальцы. Что-то его волнует. И до чего сильно…       -Кажется… — после затянувшейся паузы еле слышно ответил Мелкий. И снова остекленелый взгляд — кажется, будто мальчишка здесь и не здесь одновременно. В серой кофте с капюшоном он похож на замотанную в паутину муху. Безвольно ссутулился, руки запрятал в карманы, голову понурил, глаза потухшие. Куда же делись задор, живость, улыбка, легкомысленность? Я что, палку сам себе бросать должен?       Солнышко приятным теплом разливается по шубке. Птицы заводят брачные песни: дроздовый я знаю плохо, но из визгливой трели смог вычленить отдельные «Тепло, тепло», «весна-красна», «светло-светло», «лети-приди-найди», «скорей-быстрей» и прочие невразумительные глупости. Хорошо скакать по лоснящейся зелени, гоняя шустрых кузнечиков и мотыльков. Воздух после дождя совсем другой — бодрящий, легкий, вкусный, словом, такой-же невероятный, как в бытность щенком. Весной все всегда хорошо. Все-все. И у всех. Только люди об этой очевидности от чего-то забыли.       За моцион я успел: спугнуть надоедливого голубя, побороть соблазн облаять велосипедиста, три раза принести мячик, погонятся за хвостом, вынюхать мышиную норку, пересчитать все деревья (сбился после пяти), попробовать воду из лужи, найти прошлогоднюю шишку, сжевать ее, дважды чихнуть и почесаться о дерево, при этом глаз не спускать со своих. Бесхвостые шли чинно, но ужасно медленно. За моцион они успели: несколько раз обменяться ничего незначащими фразами и не убиться. Точка. Странно, что они вообще выбрались на прогулку — обычно компанию мне составлял кто-то один из них. Даже дома они от чего-то стараются не пересекаться. «Хорошо себя чувствуешь?», «Ага», «Есть что-нибудь от бабушки?», «Нет», «Хочешь вечером закажем суши или пиццу?», «Не знаю». Зачем они это говорят?       Углубившись в чащу, мы свернули на едва заметную тропку. Бывал я здесь редко, гуляя только с Хозяином. Мне нравилось это место: густые деревья закрывали солнце, подсвечивая дорогу редкими золотистыми зайчиками, беззаботно бежал ручеек, омывая обросшие зеленью камни, то тут то там выглядывали стебельки душистых ландышей. Кр-р-асота! Другие людишки бывают здесь редко: на железяке сюда не доедешь, для всадника слишком узко, людские щенки боятся заходить так далеко, а неприступность и невзрачность дорожки не привлекает чужаков. И ведь до чего чудно! Звери здесь совсем другие: более смелые, беспечные, отвыкшие от слежки. Когда-то мы видели здесь целого лиса! И зайца. И белку. Даже двух. Продвигаясь черепашьим шагом, мы добрались до самого «цивилизованного»(это слово я выучил из телевизора) места — поросший мхом и сорняками, нас любезно встретил дряхлый от старости мостик: дубовые доски прогнили и лежали косо, кованые перила превратились в кусок металлолома, а неубранные листья добавляли старичку особого шарма.       Люди все так же молчали. Хозяин задумался, хмурясь рассматривал игриво поблескивающую воду. Лихорадочно он пригладил зачесанные волосы, одернул манжеты. На меня даже не взглянул… Как странно.       Я затрусил к Мелкому — может хоть он в состоянии ценить прекрасное (то есть меня). Младшенький стоял, прислонившись к особняком стоящей иве — разлогая крона выгодно выделялась на фоне прочих деревьев. Таким грустным я его еще не видел. Словно забытый в дождь мячик, он одиноко и потерянно приобнимал себя за плечи, мелко дрожал, сжимал губы в тонкую линию. Он заболел, это не подлежит сомнениям. Боясь, как бы он не рухнул, я решил присесть неподалеку — в случае чего смогу залаять и позвать Хозяина. Почему он не замечает этого безобразия?!       Вдруг, как по волшебству, на лесной опушке началось действо: я наблюдал за ним, забыв о лежащей у лап палке и надоедливых муравьях. Стоило Мелкому закрыть мордочку ладонями, содрогаясь в сдавленном плаче (еще одна странная реакция на усталость и боль), как бесшумно, наэлектризованной поступью к нему подошел Хозяин. В его глазах мелькнуло что-то такое… (плохие из нас, собак, рассказчики — мы хороши во всем остальном) …отчаянное, безрассудно-уверенное — такими глазами сука смотрит на единственного выжившего щенка. Маленький и беззащитный, он попискивает и слепо жмется к теплому боку, а она, раздавленная горем и материнской нежностью, скорбно вылизывает любимое чадо.       Через несколько мучительно долгих мгновений невидимая стена между ними рухнула. Хозяин положил ладонь на дрожащее, как осиновый лист, плечо Мелкого, а второй мягко притянул к себе. Резко отняв лапки от заплаканного лица (даже на расстоянии я рассмотрел его распухшие, затянутые поволокой дождинок глаза, покрасневшие нос и щеки) Детеныш шарахнулся дикой полевкой, ошалело распахнув темные пуговки. Вновь пауза — затишье перед бурей; над «сценой» витало удушливое молчание. К моему удивлению, спасаться бегством Мелкий не стал — вместо обыкновенной дерзости, заносчивых шуточек и откровенной грубости он вдруг… сдался? Из его глаз полились слезы. Наивные, горькие, первобытные. Всем телом он повис на Хозяине и, взвыв, ухватился за него, как хватается утопающий за соломинку. Я не разобрал и слова в монотонных, сказанных в истерической какофонии звуках, но, похоже, в Хозяине они отозвались мучительными воспоминаниями: он побелел, болезненно скривил губы и крепко сощурил глаза, будто ударил мизинец. Сейчас в его голове что-то болело сильнее, чем сотня вместе взятых мизинцев. Хозяин лишь крепче обнял безвольное создание, нежно и сосредоточенно поглаживая вихры волос (рыжие-бесстыжие — заметил он когда-то).       -Мальчик мой, ты не представляешь, как мне жаль… — сказал он, накручивая локон на бледный, как мел, палец. Похоже, Хозяин говорил правду — когда он врал и пытался любезничать, я раскусывал его как тонкую косточку: хрусть! Мелкий ответил задыхаясь, то и дело срываясь на хрип:       -Мы с ней… тогда, с утра… Были… Она, понимаешь…       -Понимаю больше, чем хотел бы… — сверкая пламенной синевой глаз, он ни разу не был похожим на себя обычного… Испарилась былая вялость, благородная заторможенность, брезгливая манерность. Льдинками он глядел в пустоту остро, потеряно, оскорбленно и в тоже время пристыженно.       -Кто? — поднял голову Мелкий. Побитой собачонкой он распахнул глазки-блюда.       -Кто, где, когда… — он вздохнул. — Давно это было. Давай-ка присядем. — нехотя отрывая руку от растрепанных волос, Хозяин указал на ладан дышащую лавочку: от затяжных дождей древесина раскисла и опустились.       Утомившись от обилия переживаний и долгой прогулки (я, между прочим, глаз за ночь не сомкнул, охранял хозяйскую спальню) я устроился у ног Мелкого и не заметил, как задремал. Последнее, что помнится мне ясно — следующая картина: отняв руку от ссутуленной спины Мелкого, Хозяин охлопал себя по карманам «прогулочного» пиджака — поношенной, но добротной тряпице болотно-зеленого цвета, и выудил начатую пачку. Даже находясь в пучине всепоглощающего отчаяния, Детеныш посмотрел на него вопросительно.       -Раз сигареты уменьшают жизнь, курить нужно только лучшие. —бросил он, протягивая, как я их назвал, дымные палочки Мелкому.       -А я и не знал… Думал, что и ты не знал. — прохрипел он безэмоционально, чиркая дешевой кислотно-зеленой зажигалкой. Его руки все еще мелко тряслись.       -Не знал? Ты никогда не спрашивал. Я бы и тебе покупал. Что до тебя, — замолк он на секунду, затянувшись, — не нужно быть семи пядей во лбу чтобы унюхать дешевый табак. Дом в Изюме всегда пах отцовской «Ватрой», а в студенчестве… каким ширпотребом мы только не баловались: дешевле всего стоили «Космо», чуть дороже — «Прилуки», «Прима Люкс», «Бонд», со стипендии или по праздникам тратились на «Честер».       -Забавно… Узнала бы мать…       -От кого? — приподняв бровь, сдавленно улыбнулся он. В косом солнечном луче седые волоски поблескивали особенно ярко, а вокруг глаз расползлась сеточка едва заметных морщинок.       Ох и странные, они, эти бесхвостые. Какая радость в этой ерунде? Поджечь палочку, подержать во рту, выкинуть? Смех, да и только. Попробовал я как-то пожевать пачку сигарет Мелкого (а нечего хранить где попало), мало того, что целый вечер отплевывался, так еще и получил тапком по заднице. За что спрашивается? А главное зачем?