Мой дядя самых честных правил!

                  «Весь мир русская классика, а я в нем Акакий Акакиевич…» — Невесело подумал Женя, потирая гудящие виски. В кабинете стоял невыносимый гомон: ученики 11-Б, выдохшиеся на зубодробительной геометрии, радовались непредвиденной перемене — учитель литературы, как это часто бывало, опаздывала. Девчонки за соседней партой терзали выпуск молодежного журнальчика, пуская слюни на молодого ДиКаприо, (-Ну какой он, Марин, ну какой! Я бы с ним на Титанике!), футболисты обсуждали вчерашний матч (-Казин, фига ты мазила! Ворон считал?! -Хера стелишь, фраер! Да если б не я, вы б сто пудов просрали!), галерка играла в су-е-фа на щелбаны (-Ну Костян, харе, череп проломишь!), эксперты местной самодеятельности спорили о предстоящей дискотеке, (-Говорю тебе, скоро листьев нападает, хоть жопой жуй. Украсим актовый живыми! -Чтобы они через час отвалились, Сидоров?! -Нат, ты их на сопли клеить собираешься?!), а сплетницы, хитро зыркая глазенками, перемывали косточки всем вышеперечисленным (-А он что? — А она что? -А они что?). К чему эти пустые слова, разборки, сплетни, споры? Отголоски обезьяньей натуры? Как он хотел, чтобы весь балаган сгинул… Умер от ядерного взрыва, исчез в черной дыре, умножая на 0. Вот упал бы на Харьковскую метеорит и ненавистной лабораторной по физике как не бывало… И крикливого Казина, и тупоголового Сидорова, и вездесущей Наташи…       Приступы меланхолических настроений случались с Женей все чаще: недосып и хроническая тревожность стали его постоянными спутниками. Вместо того, чтобы что-то кому-то доказывать, он предпочитал уходить в пространные мысли, заглушая ими гнетущее недовольство, обиду и разочарование. Окружающий мир такая полумера более чем устраивала.       Портреты классиков, невероятно украшающих, в понимании слуг системы, класс, наблюдали за набирающей обороты вакханалией: Толстой по обыкновению буравил нерадивых отроков взглядом; Антон Павлович с немой ухмылкой впитывал речь и нравы молодежи; солнце русской поэзии разглядывал зачахший в углу фикус; господин Лермонтов с неудовольствием отметил, что барышни в уезде измельчали; Гоголь, истерически посверкивая то левым, то правым глазом, сокрушался, что следовало сжечь не только второй том, а всю эту шарашкину контору. Один Федор Михайлович сложил руки, обессиленно отрицая происходящее — после вопроса «на какой волне ловит Достоевский ФМ» классик поставил жирный крест на подрастающем поколении.       -Прием-прием, Земля викликає агента Женьшеня, як слышно? — выдернутый из болота мыслей свойским тычком в плечо Женя едва не подпрыгнул. Над ним вопрошающе склонился Тоха: его единственный школьный приятель, субъект простой как три копейки, но легкий на подъем и незлобивый. В младших классах они чудно ладили: тогда заброшенный классным руководителем мальчик отчаянно нуждался во внимании; как нельзя кстати на эту роль подошел Антон. Весело было шастать по исхоженной вдоль и поперек посадке, разбивать палкой заледеневшие лужи, придумывать истории про супергероев, пугать друг друга гробом на колесиках, покупать пачку кириешек вскладчину и гонять стаи нахохленных голубей… Было весело в десять, но не в семнадцать. Дети — воистину удивительные создания. Лишь они способны подружиться с кем угодно и понимать друг друга почти без слов. Сейчас же серое вещество жениного товарища занимали лишь две вещи: грядущее поступление (несостоявшийся космонавт мечтал устроится менеджером) и Аня Сорока — красотка с губками-бантиками, стервозно-красными ногтями и пятым размером из параллельного класса. Попытки заставить прочесть его что-то сложнее третьесортного фэнтези, привить любовь к собирательству или научить играть в шахматы не увенчались успехом.       -Ась? Прости, снова не выспался. Что-то спрашивал? — Женька виновато улыбнулся и отодвинулся от пропахшей потом рубашки Тохи.       -Кажу, учил на сегодня вірш? Который про стариков и баррикады. — выжидающе вздернул кустистые брови он.       -Как же. Зубрил до половины четвертого. Пока замертво не свалился.       -Во даешь в стране угля… Усе вы отличники трішки ку-ку.       В ответ на полный праведного ужаса выпад Женя лишь иронично хмыкнул — можно подумать, у него был выбор — все ждали от будущего медалиста пылкого рвения к каждому из существующих предметов. Завышенная планка учителей и семьи не давала поблажек и времени для сна.       Весь класс считал его рафинированным ботаником и, хоть и не обижал открыто, всячески избегал — без него обходились тусовки за гаражами, пьянки в заброшках, вписки и веселые гоп-компании. Дела амурные также не отягощали его существование. Даже с Тохой он виделся только в школе, ограничив общение до сугубо деловых отношений — списанное домашнее за булочку из буфета. (с заварным кремом, любимое лакомство жениного детства)       -І навіть зовсім не трішки… А ты, как я понимаю, решил пустить потоковые на самотек…       -Женьшень, ну ти й овоч з цими оценками, задолбал. Ну подумаешь, ну порепетует Роксолянка, ну поєбе мізки, з меня не убудет!       На этой жизнеутверждающей ноте с двадцатиминутным опозданием в кабинет влетела раскрасневшаяся учительница, прозванная за непредсказуемый нрав и золотисто-рыжую шевелюру панной Роксоланой.       -Здравствуйте, класс! Садимся, записываем число, классная работа, тема! — выкрикнула она звонко еще до того, как добежала до учительского стола. — Совсем мы с вами разленились, на следующей неделе пишем самостоятельную… Почему нет мела?! — «Бам!»- театрально грохнулась на стол пачка тетрадей. — Кто сегодня дежурный?! Какая главная задача дежурных?! Бездельники! Как пятиклашек поучать приходится! Козлов, я понимаю, личность вы влюбчивая и тонкая, но руки от Петрова брысь! Открываем учебник на странице 32, параграф 4, пункт 2, повторяем домашнее задание, три минуты, время пошло! Лилькина, Бриль, вы в бронепоезде? Не спасет вас желтушный журнальчик на экзаменах! Давайте, и так сколько времени потеряли! Я вас еще после уроков оставлю! — эмоционировала учитель пулеметной очередью. Пока класс затравленно повторял биографию Маяковского, Женя и Тамара Григорьевна облегченно выдохнули: первый от долгожданной тишины, умасляющей больную голову, а вторая от возможности отдышаться — на большой перемене она часто уходила домой, так как жила возле школы (вот только вовремя почти никогда не возвращалась).       Свет золотисто-пряного октябрьского дня скрашивал ее орлиный нос снобистско-холодный взгляд. Многие находили внешность Хюррем неформально привлекательной: восточные корни наградили ее густыми бровями и темными глазами с поволокой шоколадных ресниц. Тяжелый подбородок и нос-клюв придавали ее невысокой фигуре серьезности и грубоватой претенциозности. Напомаженными коричнево-бежевыми губами она едва заметно улыбнулась Жене — своему неизменному любимчику. Честь читать внеклассно, участвовать в олимпиадах и горбатиться на конкурсах выпадала исключительно ему.       -Кто на сегодня готовился? Попов? Сидоров? Галерка? Вопрос риторический. Да сегодня лес рук! — сатирически приподняла бровь на притихший как перепуганная полевка класс она.       -Можно я? — несмело подняла руку староста, повадками походившая на обесцвеченную и низкокалорийную Гермиону Грейнджер.       -Я — последняя буква в алфавите, но за неимением лучшего послушаем Вас… — в последнее «Вас» она вложила всю смиренную снисходительность.       -Всемирно известный писатель, советский поэт, футурист родился 19 июля 1893 года в Багдати, Кутаисской губернии, Российской империи. Отец великого писателя Владимир Константинович Маяковский был обедневшим дворянином, который служил…       -Разве я просила вас зачитывать учебник, Мирошниченко? — тяжелые янтарные бусы оставляли на ее шали мандариновые отблески. Было в ее гордом взгляде что-то тигриное, испытывающее.       -Но ведь я не читаю, Тамара Григорьевна, я цитирую! — пылая от обиды запротестовала юная мисс Грейнджер.       -Цитировать не равно заучить кусок текста как птица Говорун. Женя, напомни классу домашнее задание, пожалуйста. — обратилась она к любимчику мягко и скучающе, без вызывающей на провокацию нотки.       -Прочитать параграф о творческом пути Маяковского, составить собственное мнение о его работах и влиянии на культуру…       -И где, скажите мне, Мирошниченко, род деятельности отца поэта, а где анализ его творчества? Пожалуй, там же, где и ваше критическое мышление. Но не переживайте, уверена, оно вам не пригодится. Хотите что-то добавить?       Едва не плачущая от обиды отличница покивала головой и пристыженно опустилась на место. Женя не сопереживал ей, но и злорадствовать не спешил — это его не касалось. Не касались и обвиняющие взгляды одноклассников. Он просто нечеловечески хотел спать.       Остаток урока прошел за тем, что, махнув рукой на недалеких учеников, преподаватель начала спрашивать «Приказ по армии искусство». Чьи-то выступления ей казались слишком кричащими, кому-то не доставало ритма, а кто-то пытался читать стих как «флизелиновое нечто серебряного века». «Маяковский это вам не рюши, бантики и розовые сопли! Это бетон и сталь, из которых завтра воздвигнут трон революции! Это молот, который в мозолистых руках ударяется о наковальню прогнивших скреп! Здесь нет привычного эстетизма, вялости и права на ошибку — будь за прогресс или сгори со старьем! Считайте «Приказ…» маршем, лейтмотивом уходящего ХХ века!» — с азартом генерала, вдохновляющего проигрывающую армию, негодовала она.       Долгожданный звонок на перемену не возымел на учеников ровно никакого воздействия. Фраза «звонок для учителя» на уроках Тамары Григорьевны приобретала тоталитарный размах — предметы у старшеклассников были сдвоенными, следовательно, литература 11-б заканчивалась тогда, когда Хасеки покидала гарем.       Женя и не заметил, как оказался у доски; будто во сне мимо пронеслись ряды расписанных поколениями школьников парт, пожелтевший от старости шкаф, увенчанный бюстом Горького, приоткрытые окна, завешенные метрами персиковой тюли. Тоха вытянул большой палец и одними губами прошептал «Зроби їм підпал!». Лица прочих одноклассников оставались одинаково серыми и не проницательными. За дверью слышался слоновий топот и смех малышни. Все было до неприличия сонно и обыденно. Мир будто чего-то ждал.       -Канителят стариков бригады       канитель одну и ту ж.       Товарищи!       На баррикады! —       баррикады сердец и душ…       На баррикадах ничьих сердец и душ Женя сражаться не собирался. Было забавно разыгрывать совершенно чуждый себе настоящему образ — он с трудом узнавал собственный голос. Кичливые призывные лозунги красных были ему противоестественны, противны. Разве могут люди быть одинаково деятельным, радостным, честным и неунывающим стадом?       …Это мало — построить парами,       распушить по штанине канты.       Все совдепы не сдвинут армий,       если марш не дадут музыканты…       Какое наплевательское отношение к рифме, избавленные переливов и градаций смысла слова! Бам, пабам, пабам, левой! Пум, тудам, тутам, правой! Закрашенная побелкой фреска, извлеченный ради стеклопакета старинный витраж! «Лирика» автора оставалась для Жени голословной и бескрылой. Но разве кто-то спрашивал его мнение?       …Довольно грошовых истин.       Из сердца старое вытри.       Улицы — наши кисти.       Площади — наши палитры…       Он был готов плакать и смеяться одновременно. Злая ирония! Шутка ли, что человек, живущий исключительно прошлым: страны, литературы, собственных предубеждений, призывает дремлющих одноклассников к культурной революции?! Юноша чувствовал себя законченным социопатом.       Вдруг, словно гром среди ясного неба, без долгих прелюдий, договоренностей и норм протокола в дверь постучали.       -Мне осталась одна забава:       Пальцы в рот — и веселый свист! — внезапно, а вместе с тем желанно разорвал круг кисейной полудремы стих Есенина. Под изумленное «ох» и одобряющее улюлюканье учеников в проеме показалась развеселая лисья физиономия. Женя оборвался на полуслове, ошарашенно хлопая светлыми ресницами. Кто? Что? Почему? Даже Тамара Григорьевна на миг потеряла стальное самообладание, округлив глаза бенгальской кошкой.       -Прокатилась дурная слава,       Что похабник я и скандалист!       -Смотри-ка, во дает!       -Очешуеть, бессмертный!       Ах! какая смешная потеря!       -Во прикол!       Много в жизни смешных потерь.       -Красавелла, братуха!       -Так его, с ноги!       Стыдно мне, что я в бога верил.       Горько мне, что не верю теперь… — на театральном выдохе завершил четверостишие нарушитель общественного спокойствия. Класс аплодировал и улыбался во все тридцать два. Женя сомневался, что хотя бы половина одноклассников поняла всю аутентичность и замысловатость этой выходки. Словно загипнотизированный, он не мог оторвать взгляд от победителя словесной дуэли. К учительскому столу с триумфальным достоинством подплыл Олекса Ветров: всеобщий любимец, музыкант, шутник и затейник 11-А, и, по забавному стечению обстоятельств, сын Тамары Григорьевны.       -Лешка… это что за фокусы, господин Довбуш? — С деланной серьезностью поинтересовалась у него мать. Даже недалекий наблюдатель не спутал бы гневный и сатирически-смешливый огонек в ее глазах. Сейчас же в темных угольках играла нескрываемая гордость. Вряд ли она простила бы подобный перформанс кому угодно другому.       -Людмила Ивановна журнал прислали-с, Роксолана Григорьевна. — Шутливо ответил прозвищем на прозвище он. Забавно, что к обоим Ветровым намертво прикипели исторические клички: так мать и сына звали не только ученики, а и руководство. Довбушем Олекса (непримечательный в паспорте Алексей) стал по целому ряду совпадений с прототипом: оба обладали недюжинной харизмой, были родом из западной, а жизнь их обросла бесчисленными байками. Но лишь сейчас Женя неожиданно осознал — глаза. Их главной общей чертой были глаза. Черные, хитро сверкающие антрациты.       Внешность Олексы настоящего разительно отличалась от запечатленной в плохонькой стенгазете: безжизненные луковые волосы горели на солнце золотисто-рыжими искорками, а незаметная на фото россыпь веснушек придавала ему особенного шарма. Крючковатый нос и яркие брови оттеняли плавные черты лица. Дух уходящего лета, запах шашлыка на даче, пшеничного поля, окрашенного закатом, сладость переспевших яблок, стрекот цикад в саду, дуновение бархатно-теплого ветерка чувствовались в каждом его жесте: открытой, но ничего не обещающей улыбке, небрежно расстегнутой пуговице на манжете, торчащей ниточке на жилете, распарованных носках (от чего-то один был охристым, а второй серо-зеленым), заложенном за ухо огрызке карандаша. В этих мелочах был весь Ветров.       -Ты еще и под дверью дежурил? — продолжала изобличать его Хюррем, записывая что-то в журнале.       -Что вы! Я же не из таких, скажете тоже… Ну, может самую малость… Послушал минутку… Минутку-полторы… — скорчив оскорбленную невинность, признался он. Шутка вызвала новую волну хохота. Довольный комедиант артистично поклонился и пожал протянутую знакомым руку.       -Звезда эстрады, подойди-ка сюда. — поманила учитель сына пальцем. — Журнал 8-А отнеси в учительскую, а сам возвращайся на геометрию. Увижу тебя чаевничающим с техничками, отправлю на факультатив по физике — Наталья Анатолиевна будет несказанно рада пополнению клуба любителей науки. Вопросы?       -Только жалобы и предложения. — деланно вздохнув, Олекса подхватил журнал.       -А судьи кто?! — бросила любимую цитату Грибоедова Хасеки ему на прощание. Она любила цитировать Чацкого к месту и не к месту.       -Любителям вина, одуванчиков и новых теннисных туфель счастливо оставаться. — едва слышно промурчал он Жене. После пан Довбуш победоносно отсалютовал 11му-Б и скрылся в дверях. Почувствовав мгновенную перемену настроений, игривое солнце спряталось за сизой тучей. Противный сквозняк напомнил о неминуемом приближении холодов. Лишь тогда амбассадор Маяковского вышел из транса и осознал, что всю сцену простоял не проронив ни слова.       -А-ну-ка цыц, арестанты! Разговорчики в строю! — Хюррем бойко подскочила к окну и закрыла его. «Бам-уии» — только и проскрипело оно. (-Артист. — прошипела она под нос.)       «Неужели хоть кто-то в этой дыре читал Бредбери? Кажется, родившись сыном Тамары Григорьевны невозможно не любить читать… Но как за три минуты беспрерывной болтовни Довбуш рассмотрел книгу на моем столе?» — зарделся он. Кошачья прощальная улыбка от чего-то не шла из его головы.       -Молодчинка, Жень, садись, знаю, что доучил до конца. И прошу заметить, Макулина, не забыл половину текста в отличии от некоторых! Давай-ка дневник на пятерку. Галушко, а мы чего лыбу тянем? Хотите на завтра реферат подготовить? Так ведите себя прилично! Детский садик, группа «Солнышко» через дорогу!       Остаток урока пр      ошел без происшествий — самым большим потрясением для 11-Б стал голубь, отважившийся позагорать на подоконнике. После занятия Роксолана подозвала Женю на ковер. Это могло значить лишь одно — руководство придумало новый конкурс или в программу олимпиады откопали какую-то замшелую ерунду. Как ни странно, он был рад новой работе — отличник заметил, что чем больше учится, пишет самостоятельные и контрольные, тем больше уходит от себя, не оставляя времени на мучительное самокопание.       -Женечка, у тебя же нет седьмого урока по пятницам? — начала Тамара Григорьевна с пространного вопроса.       -Да нет… — последним занятием в этот день значилась физкультура, но, как известно, если физкультура стоит в конце расписания, в расписании ее нет вовсе.       -Вот и чудно! Понимаешь, нашу библиотеку ни с того ни с сего решили ремонтировать… Не знаю, кто и какие деньги там отмывает, но факультатив по средам придется отменить — в это время все кабинеты заняты. По пятницам у меня выходной… так что если твои родители не против, ты бы мог заниматься у меня дома. Знаешь адрес моей квартиры?       -Только догадываюсь… — стушевался Женя. Такого щедрого предложения от учителя он не ожидал вовсе — Роксолана слыла отшельницей и старательно отлынивала от концертов, корпоративов и прочей школьной самодеятельности.       — … улица, дом 9, четвертый подъезд, квартира 62. У моей двери растет большая пальма в кадке, не потеряешься. Ах, чуть не забыла, код от подъезда 145. Записал? — Женя сконфуженно кивнул.       -Вот и чудно! Знаешь, я сама позвоню твоей маме, так будет лучше. И еще, не забудь взять тетрадку с конспектами за девятый класс, ты же ее не выкинул? Вот и молодец! За обед не переживай, найдем чем тебя покормить. Лешку надо попросить не бренчать на своей тарантайке часа полтора… Представляешь, совсем без нее жить разучился! Ну ничего, эт дело житейское, главное, что без дела не сидит. Ой, право, у меня контрольная у 6-В, а я заболталась! Ну как всегда! Так что, дружочек, жду тебя послезавтра в начале второго, по рукам? — протараторила она.       Женя в очередной раз кивнул. «Вот дела… Тоха узнает, с инфарктом свалится. А за одно всему классу растреплет. Лучше без шума разведать обстановку, верно? А все же забавно… Узнаем, где водятся любители Есенина в естественной среде обитания.»