Мой дядя самых честных правил!

      Как прекрасна и свежа июньская ночь! Не хватит эпитетов, чтобы описать это сладкое, нежное, ажурное, романтичное, ни на что не похожее темное время суток. Хотя, как право назвать эту пору темной? Стоит закрыть глаза, и воображение рисует чудные сплетения созвездий и полупрозрачных облаков, золотой серп месяца, блестящий атлас небосвода, спящие после жаркого дня мощеные улочки, кусты роз, благоухающие в тенистых садах, мечтающие в сладком тумане липы… Ах, как хорош в промозглый октябрь чай из сушеной мяты и липовых соцветий! Как хочется, наслаждаясь этим напитком в несезон, оказаться там, среди ароматных трав, полей, входящих в силу, таинственных викторианской прелестью аллей…       В комнате царил благородный полумрак; спальня освещалась лишь сырным диском луны: косые серебристо-зеленоватые лучи контражуром подсвечивали две одинокие фигуры. Из открытого окна доносилась трель соловья и деловитое жужжание майских жуков. "Бджжж" - недовольно наталкивались они на стену дома, и, треща крыльями, уносили пухлые бронированные тельца. С тонким писком пролетела летучая мышь. Ничто больше не нарушало ход тихой, размеренной беседы.       -Знаешь, в первую неделю я просто не мог поверить в то, что это действительно случилось… Случилось с моей страной, моим городом… случилось со мной… Раньше война была чем-то далеким, чужим, средневековым. Это сейчас, спустя полгода, кажется, будто так было всегда… - громким шепотом рассуждал Ян. Он полулежал, укрывшись махровым пледом. Кудри юноши, непослушные и густые, приглушенно поблескивали медью. Его руки, сложенные в уютном жесте под щекой, казались Евгению почти детскими. Только казались? В неполные восемнадцать племянник хоть и взросло рассуждал о взрослых вещах, имел богатый, особенно для своих лет, кругозор и блистал харизмой, все равно сохранял некую непосредственность и юношескую горячность.       -Скажу честно, я не перестаю поражаться твоей выдержке… сколько тебе пришлось пережить за это короткое время. Вспоминаю свой от а до я запланированный переезд, за которым следовали месяцы подавленности… - покачал головой Евгений и выдохнул в окно облако табачного дыма. Он, словно кот, сидел на подоконнике. Луна отбрасывала игривые блики на его очках, скользила по изящным рукам и заглядывала на циферблат часов, подаренных когда-то отцом. Они показывали заполночь.       Путеводным огоньком сиял кончик сигареты, кажется, третьей за разговор. Все это до мурашек напоминало Евгению полузабытую, полупридуманную юность, где имели место и беседы обо всем на свете, и атмосфера, будто списанная с картин Ван Гога. От этого курить хотелось еще больше.       -Ха, как будто у меня был выбор… Когда стало ясно, что быстро этот пиздец не закончится, мама за шкирку посадила меня на поезд в один конец. Ковер-самолет, в ее понимании, к земле обетованной. Вот как котенка, понимаешь? У меня были все шансы простоять в очереди не один день… Не один день блядски холодной, слякотной весны в окружении диких, напуганных, злых, уставших людей с сумками, животными и оравой детей… Усилиями родительницы и пинком невиданной удачи, нам удалось вовремя успеть на перрон… Тогда, попрощавшись с матерью я, черт побери, не осознавал, что вижу ее в последний раз…       -Не будь так пессимистичен, мальчик.       -Не передергивай, ты все понял! Между тем, поезд, на который все так отчаянно пытались попасть, стал самым жутким моим воспоминанием за всю чертову жизнь… Это было хуже и сломанной ноги перед важным соревнованием, и опыта заблудиться в лесу, и ночи, когда от аллергии я едва не задохнулся.       -На что у тебя аллергия? - спросил Евгений. Пожалуй, только Моника раскусила бы за его, в общем-то, обыденным тоном, нотку навязчивого беспокойства, чреватую генеральной уборкой и геноцидом подозрительной растительности в радиусе -надцати метров от дома.       -Да ни на что сверхъестественное… Иногда чихаю от пыли, чешусь во время цветения бог знает чего… В детстве ещё от апельсинов пидорасило, но с возрастом прошло. Ты это к чему?       -Да так… - в голове он сделал пометку не закармливать своего Чебурашку цитрусовыми. - Продолжай, пожалуйста.       -А с чего бы начать… и чем закончить. А хотя бы тем, что на полке, рассчитанной на одного, в те два мучительных дня сидели по четыре человека… Верхнее место делили по два-три ребенка. Некоторые сидели на сумках в проходах. Многие стояли. Моими попутчиками были бабки, которые начали есть вонючие бутерброды еще до того, как поезд тронулся; полная грубоватая женщина с детьми-обезьянами; жалкого вида огородница в грязной куртке; девчонка-подросток с серым лицом; сомнительного вида тип; говорливая тетка с нарощенными, словно тараканьи лапки, ресницами; затравленная девушка с хныкающим младенцем… Повсюду люди, люди, люди, люди… Пыльные. Иссохшие. Выдернутые с корнем… Тамбур был переполнен, что не удивительно - всего через несколько часов поезд превратился жаровню. Днем царило чудовищное, действующее на нервы жужжание, кряхтение, причитание; лилась пустая болтовня и детские визги. Я с трудом соображал кто я и где нахожусь: нервная система, перегруженная этим дерьмом, дала сбой. Только и оставалось, что вжаться в полку, как сгнившее алоэ, и слушать, и слушать… - видимо, его слова были так искренни, что Ленский, мирно спавший под боком у юноши, поднял морду и тревожно сощурился. Отвлеченный от удручающего рассказа, Ян принялся что-то нежно говорить псу. От поцелуев в пушистую макушку Ленский сонно зевнул, подполз ближе и положил голову ему на грудь. Какое-то время в спальне повисла тишина, и только тихое-тихое “ты мой хороший”, “ласковая собака-белобака”, “кто такая славная бусинка, кто такая бусинка?” звучало под треск майских жуков. Непроизвольно от этой сцены Евгений улыбнулся. До чего же тонко животные чувствуют, до чего же хорошо знают, когда кому-то плохо. Стоит ли говорить, как сильно пес привязался к мальчику и наоборот. В этот момент их обоих, таких маленьких и уязвимых, хотелось защитить от гроз внешнего мира.       Разговор не спешил продолжаться; это, впрочем никого не смущало. В последние недели у их, ставших удивительно частым явлением, бесед возник “негласный кодекс”: не лезть туда, куда не просят, не преуменьшать чужих горестей и радостей, не врать, не поднимать болезненные темы без надобности. Система эта работала хорошо, даже чересчур - Евгений с удивлением заметил, что начал раньше возвращаться с работы не столько ради прекрасных ужинов, которые стал готовить Ян… Мальчишку словно подменили: обыкновенно заносчивый, себе на уме, выстроивший панцирь из сарказма и холодности, он стал куда более серьезен и дружелюбен. Теперь каждый вечер заканчивался не лишенным эмоций “спокойной ночи”, а долгим, часто до самого утра, диалогом на различные темы. Фильмы, книги, мысли о политике, истории, образовании, выборочные воспоминания - ничего особенно личного, зато с чистой душой и горящими глазами. Горящими не только от любопытства, но и от искренней дружеской симпатии. Длинные паузы, порой повисающие в воздухе, превратились из моментов, наполненных неловкостью, в минуты упорядочивания мыслей. Не часто Евгений так непринужденно чувствовал себя в чьем-то обществе - даже к Монике он, сказать честно, привыкал месяцы! И стоило-то всего поддержать мальчика в тяжелое время? Иногда все это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.       -День в окружении этого бедлама, как понимаешь, был гадким, склизким и душным, но в сравнении с ним ночь… - вновь заговорил Ян так, чтобы не разбудить заснувшего Ленского. - Мне казалось, что она никогда не закончится. На смену шуму пришло щемящее, жирное, пронизывающее легкие затишье. Именно затишье, не тишина: время от времени хныкали младенцы, люди шептались, противно хлопала дверь тамбура. Лампы горели до самого утра; в мерзком свете, как непрожаренный в супе лук, куда ни глянь, потно поблескивали искаженные тенями лица. В дороге у меня не было повербанка, от чего заряд приходилось экономить. Я не могу передать то блядское уныние, даже ужас, когда, кажется, будто с последнего ковыряния в телефоне прошло не меньше нескольких часов, но стоит разблокировать экран, как циферки, изменившиеся лишь с 22:20 на 22:35 медленно душат тебя. Думаю, в ту ночь, кроме детей, мало кто спал. Больше часа поезд стоял на каждой из станций. Несколько часов мы провели в безымянном поле - снаряд попал в дорожные пути неподалеку. Тогда больше всего на свете хотелось тронуться; но стоило чертовой железяке возобновить стук колес, как трогаться уже начинал я... - Ян опустошенно выдохнул, крепче обняв собаку. В каждом слове мальчика тлели угли пережитой горечи, но Евгений понимал, что стоит дать ему выговориться. Даже затянувшаяся рана может ныть долгие годы. А разве могут за считанные месяцы затянутся раны в душе молодого, едва оперившегося человека, оторванного от семьи, друзей, привычного уклада жизни, планов, перспектив и желаний?       -Переезд сюда запечатлелся в моей памяти чем-то сродни коротких рассказов или ярких вспышек: часы ожидания, толпы, звериные толпы беженцев, мерзкие дети, внезапные проблески удачи, редкие приятные собеседники, замечательный попутчик-шпиц; ощущение матрицы на польской границе - в других странах я до этого не бывал; безысходный эпизод в Кракове - мой поезд трогался через целых три дня, а места в ночлежке закончились; к неописуемому счастью, через интернет меня нашла и приютила замечательная пара; так, впервые за пол недели, я не только отмылся, постирал вещи и всласть посидел в интернете, но и выспался в настоящей, мягкой, широкой кровати! Какая там была блаженная тишина! - глаза юноши горячечно блеснули в полутьме. Сколько в них было и усталости, и радости, и горести, и дерзкого цветения юности, и затаенного страха перед будущим, и чего-то давно забытого Евгением, такого, что появляется лишь в звонкие звездные ночи!       -Как мало нужно для счастья, а? - иронически улыбнулся Евгений. Сам не до конца взвесив порыв отеческой нежности, он протянул руку к львиной шевелюре мальчика. От мягкого прикосновения Ян, как перепуганная зверюшка, слегка вздрогнул и замер - уж точно, будь он кроликом, поднял бы ушки и смешно поджал лапки. А ведь действительно, было в этом жесте что-то личное, даже очень - одно дело потрепать по макушке или даже чмокнуть в щечку племянницу, но разве сладишь так со взрослым парнем? Выпало бы им с мальчиком познакомиться лет на пять раньше… все могло бы сложиться совсем по-другому. Евгений поспешил отдернуть руку и уже был готов извинится, как встретился с блестящими затаенной грустью и от чего-то виноватыми глазами:       -Не убирай… Пожалуйста. - сказал он слегка смущённо. Даже сквозь полумрак было видно как вспыхнул его румянец. - Знаешь, кажется, я устал. Очень.       -Знаю. - "Знаю, что когда тебе семнадцать все еще хочется, чтобы тебя безо всякой причины обняли родители и сказали, что будут рядом чтобы не случилось. В семнадцать это нужно ничуть не меньше первого "я люблю тебя". Семнадцать - время, когда хочется, чтобы все первое случилось впервые и в то же время осталось как прежде. Кажется, в этом нам обоим в равной степени не повезло…" - думал Евгений, перебирая тяжёлый бархат кудрей… кудрей медно-рыжих, цвета жженой умбры, вспоминал, как двадцать лет назад перебирал кудри золотисто-луковые, как палящее в августе солнце, выжигающее все на своем пути. Таким был их обладатель: мог одномоментно и обласкать мерцающим сиянием, и испепелить злым всепоглощающим светом. Солнце столь же сильно любило эти рассеянно-нежные руки...       Привычный ход времени потерял силу в залитой лунным светом гостевой спальне дома Гейне штрассе 9, безвременно отданной во владение беспокойному и пристрастному Яну Ивановичу Белкину. Обыкновенно беспокойный и пристрастный, Ян Иванович спокойно (но, кажется, не менее пристрастно) лежал, смирно и, более того, мирно, давая расчесывать и перебирать великолепие его волос, которое их достопочтенная матушка безуспешно грозились отстричь. Казалось, молодой человек впал в какое-то глубокое размышление, граничащее с полным замешательством и открытием нобелевского масштаба. Что только ютилось в этой светлой голове? Или чего только не ютилось? Уютная атмосфера, создаваемая обилием картин и сувениров (во главе угла которых, несомненно, висел внушительных размеров плакат с Девидом Боуи), абажуром из витражного стекла (знаток антиквариата был бы удивлен, увидев рядом с безделушками из Икеи настоящую работу Тиффани), ловцом снов и, конечно, многочисленными полками и полочками, шкафами и шкафчиками наполненными беллетристикой всех толков, расцветок и языков (томики Бодлера соседствовали с Франзеном, Уайльдом и Пратчеттом, "Записки Баламута" неуютно жались к "Имени розы" и подпирали стопку из "Анны Карениной", комедий Мольера, "Долорес Клейборн", "Великого Гэтсби", "Я исповедуюсь", "Трёх товарищей", дышащего на ладан "Пира стервятников" и небезызвестной "Ады"), способствовала размаху мысли. В каких только облаках витал молодой Белкин? От чего так ярко и задумчиво мерцали его темные глаза? Что было в них? Что было за ними?       -В детстве мама часто читала мне перед сном. Потом перестала… А жаль. После было так весело читать с Никой по ролям ее любимые книги. - неожиданно подал голос он. Вот чему были посвящены его длительные раздумья! В них не было места ни самокопанию, ни размышлений о далёком и, кажется, навсегда потерянном доме, ни чему бы то ни было еще, что волнует юношу его возраста! Вот так номер! Да здравствует литература! - Не мог бы ты почитать мне немного? Если тебе, конечно, не сложно…       -Конечно, почему нет. Выбрал что-то? - неловко улыбнулся Евгений. Все это кое-что до ужаса напоминало ему, но он попытался не подать виду.       -Пожалуй… Но что бы посоветовал ты?       -Какой сложный вопрос для книголюба… Скажи, какую последнюю книгу ты прочел?       -На днях дочитал "Тайную историю" Донны Тартт. Мне очень понравилось. После нее хочется подняться с дивана, реквизировать твой гардероб и с загадочным видом отправится читать в парке. Это одна из любимых книг Ники… была… Может поэтому меня так тронули студенты-грековеды с криминальными наклонностями.       -Возьму на заметку… Что в таком случае скажешь о мифах Греции? Или "Грозовой перевал"? Там у героев криминальных наклонностей в избытке.       -Неплохо… но я бы выбрал что-то менее грузящее. Что думаешь о "Всаднике без головы"? Никогда не читал. -      Ох, всадник… -"Кем надо быть чтобы хранить ее все эти годы… Сентиментальным идиотом, не больше, не меньше" - неплохая, весьма простая история. Вестерн на диком… юге, перестрелки, погони, детективная линия, как ты любишь говорить, любовная любовь…       -А что, звучит вполне себе! Я бы такое послушал! - повеселевшим голосом заключил он. Его интонация была настолько искренней, что Евгению ничего не оставалось кроме как снять с полки книгу… с пометками двадцатилетней давности. Затрепанный томик со скачущим по прерии всадником от чего-то вызвал у юноши детский восторг, а у его дяди жгучее желание выбросить ее в окно.       Но вот, вместе с объятым ужасом от встречи с безголовым всадником оленем, с караваном луизианского плантатора Пойндекстера, заблудившегося в выжженной прерии, его прекрасной и строптивой дочерью Луизой, добродушным Генри и коварным капитаном Колхауном на страницах оживали воспоминания много как лет зажившие и отболевшие.