Мой дядя самых честных правил!

      31.05.22 «Сегодня снова снилась Ника… Снова, и снова, и снова… На залитом солнцем кладбище, покуда доставал взгляд, разбегались длинные ряды надгробий. Стояла поздняя, налитая жизнью весна: зелень стелилась неоново-зеленым ковром; над россыпью одуванчиков и маргариток порхали цветастые павлиноглазки, крапивницы, лимонницы, голубянки; по чистому небу ловко скользнула ласточка. Пахло сырой землей, полевыми цветами и… любистком. Удивительно, как спящий мозг может так достоверно передать отголоски пережитого недавно и невозможно давно… Отваром любистка бабушка полоскала маленькому мне голову. «-Давай, родной, волосики будут пушистые, здоровые и пахучие. Все за тобой бегать будут!» «-Даже гуси зубастые?» «-Даже девчонки соседские! А гусям мы по клюву щелкнем!». Много лет после любистком пахли вещи Ники… Где она выучилась хранить его в одежде? Народная защита от моли?       Я медленно брел меж траурных венков, полустертых стел и плит. Казалось, за каждым ангелом, кустом сирени и кованной оградкой спряталась она, моя… лучистая, звенящая, тонкая… живая.       Я видел ее голую, еще не обросшую травами могилку на фотографии: бурый клочок земли с воткнутым крестом. Из украшений тонкая ленточка да букетик пластиковых васильков. Букет пластиковых васильков для Вероники Васильковой… Вот и все, что от нее осталось.       А между тем сон продолжался. Ноги несли и несли меня через это странное, наполненное легкомысленной неясностью место. Продолжая вилять по размытой дорожке, над моей головой сомкнулся жужжащий тысячью пчел фруктовый сад. Древний, густой, светлый в цвету, пышный — всех этих слов недостает, чтобы описать его таинственную притягательность. Будто под гипнозом, я безвольно растянулся под стройной цветущей грушей. В тени ее изящных, направленных к небесной лазури ветвей я впервые за долгое время почувствовал себя спокойным, защищенным, и… не одиноким.       Я не сразу заметил, что за мной наблюдают — стоило скосить взгляд на раскидистую крону дерева, чтобы столкнутся с хозяйкой этого места. Ни на грамм не сомневаюсь, что сад принадлежит именно ей.       В молодой листве пряталась хорошенькая серая кошечка. Она была пушистой, ухоженной, и, как бы странно не звучало, улыбалась. Не как Чешир, конечно. Кошки улыбаются всем телом, а в первую очередь глазами. И были они у нее… вовсе не кошачьи. Даже сидела она необычно — хм, не по-кошачьи: спокойно, не отвлекаясь на порхающих у самого ее носа бабочек, примостившись на ветке… как человек. Так иногда сидят очень толстые коты, но даже они не обвивают дерево хвостом как… обезьянки? Стоит ли говорить, кто приходил повидать меня в царстве Морфея.       До войны мы мечтали посетить похожий парк, крутили панорамные фото в гугл картах; Ника загорелась насобирать на фотоаппарат-полароид… Ловлю себя на мысли, что на грани между сном и бодрствованием с трудом осознаю две вещи: умирала ли она и существовала ли вообще.       Сон не отпускал меня; день, второй, третий… Яркие образы топким омутом затягивали все глубже и глубже… Кладбище, весна, цветущий сад и кошка… И того, что не кот Бегемот. Все это сверх меры отдавало булгаковским приходом… А ведь я крепче табака ничего не курил… Даже ночью мозг мучил меня «падениями» и размышлениями о бренности и загадочности этого мира. Учеба, домашние дела, разговоры с невыносимой матерью, прогулки с Ленским были заняты навязчивыми мыслями.       На четвертый день я сдался. Голова от малейшей работы мысли наливалась чугуном; как гиперактивный хомячок в черепушке крутился единственный вопрос: зачем. Зачем она приходила? Зачем умерла? Зачем сильные мира сего устроили очередной дележ земли? Зачем я схожу с ума? Зачем все так? Мне просто физически нужно было хоть с кем нибудь поговорить… Мать, конечно, не в счет. Даже если она и захотела бы понять, в лучшем случае посоветовала бы ворожею — это ведь наверняка порча или сглаз на ее люб-ы-мом сынке-корзинке… Все связанное с Никой у родительницы автоматически переходит в разряд темной магии. Поговорить с университетскими товарищами? С ними было здорово выпить бутылочку нефильтрованного после пар, но делится таким… Школьные друзья после выпускного разошлись своими дорогами. В оккупированном городе бабушки нет связи, близких более у меня не имелось, с парнем расстался еще полгода назад, в Германии особую дружбу ни с кем не завел… И к кому мне оставалось идти в такой дрянной ситуации?       Начать было страшно… Страшно неловко, страшно неудобно… Надежды вывести светский разговор на интересующую меня тему были равны абсолютному нулю, поэтому тактика наступления в лоб показалась мне самой удачной. Я полдня храбрился, парировал воображаемые выпады собеседника… считай окончательно поехал, палата номер 6 передает пламенный привет. И все же в тот вечер состоялся… судьбоносный и обстоятельный диалог. Его началом стала простоватая, нарушающая всякие личные границы реплика:       -Дядя… Прости, я бы мог задать… несколько личный вопрос?       Оторванный от чтения, он с некоторым удивлением поднял глаза от еженедельной газеты. Кивком он пригласил меня за уставленный печеньем, халвой и прочим кошмаром дантиста, стол. Смеркало; теплый свет кухонного абажура придавал сцене какой-то особой доверительности.       -Смотря о чем ты спросишь. — с мягкой улыбкой ответил он. Умно… Но я не собирался досаждать ему, даже напротив…       -Тогда на прогулке ты говорил, что веришь в демонов… — слова давались мне с нелегко… Было во всем этом всем что-то детское, наивное. Я с трудом перебарывал подступающий стыд. Но ведь… если дядя все это время так старался развеять меня, значит ему не все равно, верно? Верно ведь? — Скажи, веришь ли ты в призраков? А в переселение душ?       Сконфуженный вопросом не меньше моего, он на некоторое время замолчал, задумчиво глядя на меня. В его глазах не было и капли издевки, раздражения или дурашливого упрека, от чего хотелось провалиться под землю в два раза сильнее. Странное дело, мне всегда тяжело выдержать внимательный взгляд светлоглазых людей… Будь матушка, как дядя, сероглазой, страшно представить с каким поразительным презрением она могла бы испепелять неверных… А, быть может, причина моего дискомфорта была в другом — не привык я к таким откровениям со взрослыми. Другое дело с Никой…       -Милый мой мальчик, — с тяжелым вздохом наконец произнес он. Я был готов выслушать полный сарказма ответ, отказ продолжать беседу или совет в стиле читать поменьше Стивена Кинга… но услышал нечто другое: — … нет, я не верю ни в то, ни в другое. Было бы приятно думать, что после смерти останется что-то еще, что наши усилия не напрасны, каждому воздастся за грехи… Я настроен куда менее лирично. После преждевременной смерти, скажем, завтра или медленного угасания в доме престарелых меня будет ждать лишь гроб о четырех досках, глубокая яма и последняя молитва от священника… в которого я не верю. Впрочем, тогда мне будет уже абсолютно все равно. Однажды я был ближе к той стороне чем когда бы то ни было… Слишком близко. — тяжелый вздох вновь вырвался из его груди. Взор затуманился, словно перед ним промелькнули образы чего-то леденящего, такого, о чем не хотелось вспоминать вовсе. — Ни света в конце туннеля, ни ада я не увидел. (Удивительное заявление… Свет в конце туннеля? Он был при смерти? Ад? Почему же не рай? Неужели этому были причины? Любопытство будоражило кровь, но задать ни один из вспыхнувших вопросов я решился — дядя ясно дал понять, что готов поделится далеко не всем) Было темно. Тихо. Было просто никак… Именно поэтому от жизни следует взять все до последней капли.       Я и не заметил, как бессовестно уставился на него — еще молодого, в чем-то симпатичного мужчину, но такого уставшего и посеревшего от неведомых мне горестей. Только сейчас я по-настоящему разглядел его глубокие мешки под глазами, порезанную после бритья щеку, тонкую, но глубокую морщинку на лбу, опущенные уголки тонких губ… Наверное, в юности он был весьма мил той особенной притягательностью, которой милы герои книг Донны Тартт. Вот так живешь с человеком бок о бок, здороваешься по утрам, готовишь на одной кухне, умываешься в одной ванной, а после с удивлением осознаешь, что не помнишь, как он выглядит. Надо же, весь дом увешан фотографиями, а я за четверть года ни разу не удосужился посмотреть на них… Не постарался узнать ничего о жизни того, с кем так долго делю крышу… на правах гостя. Впервые я почувствовал себя по-настоящему виноватым по отношению к дяде.       -Что касается привидений, — вынырнул он из чего-то невозможно тревожного, вновь с учтивой заинтересованностью обращаясь ко мне, — думаю, у этого метафизического явления есть только две причины возникновения.       -В самом деле?       -Просто делюсь мыслями, ни больше, ни меньше. — он положил подбородок на сложенные в изящный замочек руки. Ни разу не замечал, какие у него длинные, белые, аристократичные пальцы… не в пример моим с обкусанными ногтями… — Иногда ситуация, место, овеянное ореолом тайны, природные явления, сбои техники, темное время суток, и, что самое главное, желание увидеть что-то нереальное провоцируют в обезьяньей фантазии ужасные образы. Стоит поблагодарить наши рефлексы: когда первобытный человек выучился разглядывать в траве змей, львов, и других охотников, он приобрел удивительный рефлекс — парейдолию. Теперь в облаках мы разглядываем фигурки, видим «лица» у неодушевленных предметов, и, конечно, пугаемся куска занавески в ночи и гудения ветра в старой развалине.       -Любопытно. Тебя бы в разоблачители паранормальщины…       -Делать мне больше нечего. — улыбнулся он. — Если человек хочет верить, он поверит во что угодно.       -И все же… Какой второй вид блуждающих духов ты выделяешь, мастер ведьмак? Баньши? Полтергейстов? Болотных огоньков? Ёкаев? Драугров? Тень отца Гамлета?       -Ближе всего из твоего бестиария подходят баньши. Не внешностью, конечно, скорее повадками. Призраки всегда берутся из горя, слез, плача… Часто наш мозг просто не способен справиться с полученной травмой потери и, чтобы не сойти с ума, разыгрывает сам себя — только так извращенно можно увидеть мертвого родного. Вдова замечает на кладбище тень мужа, собачник распивает самовар с почившей Жучкой, а ребенок видит маму среди облаков, в лучах солнца, в пролетающей птице… ему ведь не говорят, что маму закопали и накрыли каменной плитой, что она умерла — «не бойся, теперь она на небе, ей там очень хорошо!». На небе? Поэтому он долго будет смотреть в него с необъяснимой грустью… — он поднял внимательные, серьезные, но глядящие с невероятной… нежностью глаза. В них смешались и затаенная грусть, и сожаление. — Ты ведь это не спроста спросил, верно?.. Прости за навязчивость, но… я могу тебе чем нибудь помочь?       С одной стороны было неудобно вот так, как девчонка, просто прийти на кухню и пообсуждать свой сон, свои внутренние проблемы… настоящие эмоции… Заложенное с детства «не распускай нюни, мужики не плачут!» постоянно играет со моей эмоциональной, и, скажем честно, весьма истеричной, натурой злую шутку… С другой же, я понимал, что возможности поделиться этим мне не представится… очень и очень долго. И потом, дядя, несмотря на наш предыдущий опыт общения, всегда был терпелив и мягок со мной… Словом, так я и пересказал ему кладбище, сад и кошку. Слушал он спокойно и заинтересованно, не высказывая никаких предположений, советов и шуток. Вывалив все, что не давало мне жизни эти несколько дней, (не много ли дольше?) я обхватил колени руками и напряженно поднял взгляд.       Дядя все смотрел на меня молча, смотрел, а после спросил:       -Ты очень по ней скучаешь?       -Да…       Как глупо… Он был первым, кто за все это время спросил меня об этом. А я скучал… как же я скучал…       После некоторой паузы, когда каждый окунулся в водоворот собственных мыслей, он первым нарушил молчание:       -Знаешь, мне слишком знакомо это пустое, разрушительное чувство… Я никогда не умел отпускать. Кажется, и сейчас не научился. В мои семнадцать со мной случилось ужасно много… дерьма, Ян, абсолютнейшего дерьма. — подчеркнул человек, от которого ругательства страшнее «собака» и «вот ты ж» не дождешься. — Я натворил кучу глупостей во многом из-за того что остался… не сочти за обиду, совсем как ты, сам. Потерять близкого невозможно больно всегда, но остаться без главного ориентира в жизни, опоры, защиты в переходный возраст… Даже спустя двадцать два года я ужасно скучаю по отцу.       -Вы были… очень близки? — тихо спросил я. Мама и бабушка за три версты избегали тему смерти дедушки… Я в целом знаю о нем, как о личности, ничтожно мало. Грустно, учитывая, что из отрывочных рассказов мамы он был веселым и жизнерадостным человеком.       -Очень. — утвердительно кивнул дядя. — Папа — мое главное детское воспоминание. Вместе мы рыбачили, вместе ездили по грибы, вместе смотрели на птиц в бинокль, жарили шашлык, читали на ночь, ловили бабочек. Именно он научил меня играть в шахматы и морской бой, закидывать удочку и выбирать рыбное место, плавать и разжигать костер… Когда я подрос, он помогал мне с уроками, брал с собой в Киев, когда ездил по работе, рассказывал о учебе в институте, о жизни, их с мамой молодости… С твоей бабушкой у меня всегда были… непростые отношения. Что говорить, она… сложный человек, ты знаешь не хуже моего… — прикрыв глаза, он виновато улыбнулся. И снова недомолвки… В действительности же я знал куда как хуже его — странную неприязнь такой любящей меня бабушки к родному сыну разгадать мне не удалось до сих пор… Он ведь не пьяница, имеет стабильный доход, живет в хорошей стране, буйным нравом не отличается… Странно, в высшей степени странно. Если мама и знает причину, то предпочитает не распространяться. Какая скрытная у меня, однако, семейка! — Мне кажется, я куда лучше знаю ее по папиным рассказам чем по собственным наблюдениям. Мы с ней всегда прятались друг от друга… Впрочем, я отвлекаюсь.       -Забавно, мне, ребенку, выросшему без отца, твои воспоминания сродни забористого фэнтези. Пока ты говорил, попробовал представить себе такого родителя как дедушка; вышло смешно…       -Мне жаль…       -Жаль кого? Не стоит, у меня насчет этого человека никаких иллюзий. Я и видел его только в семейном альбоме, да и то пару раз. Так ли важно кто меня растил? Ника была мне в сто крат ближе, чем все родственники вместе взятые… ну, может, кроме мамы и бабушки…       -Взрослый вывод. Многие всю жизнь гоняются за «потерянным» родителем, когда в этом нет никакой нужды. Значит, ты действительно понимаешь мои мысли как никто другой.       «Ни черта я не понимаю в твоих мыслях…» — хотелось плюнуть ядом, но я сдержался. Не было ни сил, ни желания спорить. А вот говорить… говорить, говорить, делиться теми затаенными переживаниями, что сжигали изнутри, невозможно хотелось… И, к огромному удивлению, хотелось слушать. Как завороженный, я ловил каждое слово дяди без капли обыкновенного скепсиса… Я хотел его рассуждений, хотел шуток, нуждался во внимании, одобрении, диалоге. Все с большим и большим шоком я осознавал, что у нас чересчур много общего: потеря близкого, далекая от идеальной семья, непростое отношение с самим собой, схожий юмор. Меня охватило чувство странного расположения и восхищения этим человеком… Человеком, которого еще месяц назад я всем сердцем презирал.