Мой дядя самых честных правил!

      -Ну что, Полиночка, на сегодня все! По present continuous вопросов нет? - изобразила улыбку в камеру я, нетерпеливо поерзав - обычно занятия онлайн пролетали быстро, но сегодня день тянулся и пачкал руки, будто растаявшая на солнце конфета. С самого утра настроение застряло на отметке между ноликом и единичкой.       -Все понятно, Мария Давидовна… - в некоторой задумчивости отозвалась моя подопечная, девчонка 10 лет. Что за чудное (с ударением на о) создание: русый хвостик, как шкурка мышонка, густая челка, розовые щечки, светлые глазенки, тоненькие ручки, шея-спичка с нагромождением кулончиков и цепочек из бисера. Завершали картину брекеты - бич компьютерного поколения. Они ее, конечно, не красили, но чего не сделаешь ради инвестиции в будущее. На что, спрашивается, ловить парней через восемь лет - жемчужную улыбку или кривой заборчик бабки Гани? Чтобы кто не говорил, а я свято верю, что женщина обязана быть красивой. Несовременно? Зато честно - отговорки про “все формы хороши” только для лентяек.       -Что-то не так, золотце? - каждый раз с легкой тревогой ловлю себя на мысли, что едва помню Яна в ее возрасте… Кажется, только вчера выбирали форму да ручки-тетрадки и вот, гляди через годик-другой и невесту приведет. И когда из маленького непоседы он вырос в такого принца?       -Да нет… Скорее вы какая-то грустная. Что-то случилось? - до чего догадливый ребенок… Неужели у меня на лице написано?       -Что ты, типун тебе на язык! Просто давление упало, вот я и похожа на крокодила Гену.       -Давление? Обязательно выпейте кофе! Папа всегда варит его, если маме плохо.       -Непременно! - кивнула я, боковым зрением косясь на три выпитых эспрессо. Четвертая чашечка и пятый кофе мне действительно сварит папа, царство ему небесное.       Начать репетиторствовать было лучшим решением за последние годы - рано или поздно учитель общеобразовательной школы сталкивается с острым несоответствием затраченной энергии и зарплаты в конце месяца. В формате онлайн-занятий мы пережили и пандемию, и кошмар 24-го, и сейчас продолжаем дрейфовать медузами, уклоняясь от хищных рыб и водоворотов. Детям все также нужны знания для поступления, а родителям хорошие оценки. Спрос рождает предложения; меня же это не только держит на плаву, но и не дает сойти с ума в чудовищной неопределенности…       Ждать подарков от судьбы не моя тактика. Может, я не самый ответственный в мире человек, но жизнь еще в молодости дала понять, что за любой поступок или проступок рано или поздно придет расплата. Мой главный "подарочек судьбы" оставил меня, второкурсницу, на четвертом месяце без суда, следствия и средств к существованию. Ведь куда проще выбросить симку и исчезнуть с радаров, чем помочь предмету “любви и обожания”, правда?       Кто же разрешил эту мыльную, “по определению” касающуюся лишь меня, драму? Угрызения совести заели будущего папочку, который полтора года свиданий обещал свадьбу на сотню человек и квартиру? Его родители, видимо, даже не догадывающиеся о моем существовании? Сердобольные родственники, которые были горазды нагрянуть на каждые праздники, а после поглядывали на меня то ли как на дуру, то ли на женщину с пониженной социальной ответственностью? Друзья и поклонники, которые клялись в вечной преданности? Как бы не так! Только мама, ещё не до конца оправившись после папиной смерти, приехала первой электричкой, успокоила меня, по старым связям помогла найти хорошего врача и квартиру.       Вопрос с последней был решен компромиссом: пожилая приятельница семьи, Елизавета Ипполитовна за помощь по дому согласилась прописать меня с ребенком в квартире. До чего была замечательная женщина, царство ей небесное… С тех пор и повелось - я в университет, да за продуктами, да в аптеку, да с квитанциями и документами возилась, пока Янчик то с Елизаветой Ипполитовной, то мамой в садик ходил. Ни о каком личном времени и жизни речь, конечно, не шла - назвался груздем, полезай в кузов. Каждая пара на 8:30, каждое восхождение на пятый этаж с неподъемными сумками, каждая драка за место в очереди, каждый поломанный ноготь, порезанный палец, сорванная спина, непроходящие синяки от бессонных ночей у детской кроватки - все это стоило стоило и минуты счастливой улыбки Яна. Он - лучшее, что случалось со мной, моя плоть и кровь, моя надежда. Именно поэтому я не забросила учебу и выдержала все трудности молодости. Поэтому добилась места под солнцем и в конечном счёте взялась за репетиторство - счастье и благополучие сына были и остаются моим приоритетом.       Только закрыв крышку ноутбука, я позволила себе выдохнуть - сор из избы не выносят. Перед миром до последнего нужно держать лицо; раскисшего и несчастного безвозмездно никто не пожалеет и не спасет. Улыбка исчезла с лица, будто хилый день зимы в сумерках - теперь в пустующей квартире с мертвым воздухом оказалась не яркая учительница средних лет, а обыкновенная, маленькая, аморфная, жалкая женщина. А какой, в общем-то, должна быть женщина, которая спустя полгода скитаний вернулась в место, в котором, словно в капсуле времени, законсервирована вся ее жизнь? Поверить не могу, что вернулась домой… Вернулась не просто за вещами, а навсегда… Даже звучит экзотично, остаться дома… Я дома. Я дома совсем одна…       Два раза пиликнула стиральная машина - даже не заглядывая в ванную мне чудится ее зеленый огонек и запах кондиционера для белья. В серванте тускло поблескивает фарфор. Предмет былой гордости, моя пышная драцена засохла и превратилась в уродливую экибану. На подоконнике плюшевый дельфин грустно уставился на стену - милый пылесборник в память об Одессе. Голуби как ни в чем ни бывало воркуют на балконе - их слышно сквозь форточку с поломанной створкой. В последние мирные выходные Ян обещал починить ее… После этого, само собой, не случилось. Нас уже не случилось в квартире на следующие выходные.       Скрипнуло старое кресло - оно в числе немногого, что не отправилось в утиль из мебели Елизаветы Ипполитовны. Уж больно уютно в нем пить кофе по утрам... было. Соседний диван укрыт простыней, будто саваном. Непривычно видеть его пустым - в детстве Ян обожал смотреть на нем телевизор. На журнальном столике до сих пор стоит его любимая чашка - подарок от бедовой подружки. Ручку давно рассекает заметная трещина, но он наотрез отказался ее выкидывать… Нужно ее помыть… Нужно все здесь помыть. За месяцы мытарств на съемных квартирах подумать не могла, что так отвыкну от собственных вещей. Все они кажутся неуклюжими, большими, какими-то неестественными. Вся жизнь до войны кажется неестественной, нереальной, будто история рассказанная у костра.       На долю секунды за окном все стихло, будто в склепе. Даже голуби прекратили несмолкаемый галдеж. В такие моменты кажется, будто пространство искривляется… Наступает сон во сне. Только из самого мерзкого сна можно выплыть, задыхаясь и отплевываясь, в родной теплой кровати, где ничего не причинит вред… В реальности же от ужаса хтонической музыки войны не проснешься.       На улице раздался мерзкий, заунывный рев сирены. Мгновенно ему отозвались пара собак этажом ниже. Словно обезумевший от боли слон, звук проникал в самые темные, закрытые на ключ и опечатанные уголки сознания тупым ножом. Хирург-психопат, он препарировал голову будто лягушку, извлекая остатки серого вещества и вливая щедрую порцию раскаленного железа. Выдернутая из потока мыслей, я нечаянно столкнула тарелочку с вареньем - липкая пакость кровавым пятном растеклась на любимом ковре. Вместе с раздражением и усталостью во мне диким зверем кусалось, лягалось и раздирало внутренности чувство ужасной беспомощности. Я ведь пожертвовала самым дорогим, чем владела - молодостью, чтобы никогда больше не быть такой… бесхребетной обузой.       Обыкновенно монотонный вой не вызывал во мне катарсиса - в противном случае население поголовно вымерло бы от приступов сердечной недостаточности - но сегодня… Может, родное место повлияло на переизбыток эмоций, может, болезненная близость к воспоминаниям, когда в моем выстроенном потом и кровью мирке все было хорошо. “ВИУ! Виу! ВИУ! ЭУУуууУУуууууу!” - от этих звуков хотелось бежать лесным оленем, зарыться жучком в безопасную норку, заткнуть уши, только чтобы не слышать, не думать!       Безвольно мои руки действительно потянулись к ушам, а колени подогнулись. Я сползла по стене, обессиленно хватая ртом воздух. Главная разница первой и сто первой пережитой сирены - во время первой хочется схватить детей, собак, нажитое, укрыться в коридоре, а лучше убежище, заклеить все окна, снять зеркала; во время сто первой - продолжить ежедневную рутину или сгореть на месте. Щеки вспыхнули, горло заболело. Я не сразу осознала, что плачу: ладони, испачканные вареньем, окрасились темными разводами туши. Обняв себя руками, я, словно ничтожный рачек без панциря, уткнулась в колени лицом и, содрогаясь, всхлипывала. Эмоции, так долго запертые внутри, вырвались испепеляющей лавой Везувия. Больше незачем, да и не перед кем, было притворяться. Мой сын в другой стране, моя мать в оккупированном городе, а я в покинутом гнезде, где все напоминает о прошлой жизни… Над домами со свистом пролетел снаряд… и еще один… Где-то в отдалении послышался взрыв…       Не знаю сколько времени прошло до того как все стихло - пятнадцать минут, полчаса, час, два? Я чувствовала себя жухлым, трижды заваренным пакетиком чая; по всему телу волнами пульсировала слабость граничащая с полным опустошением. Переборов усилием воли внутренний протест и легкий тремор, я заставила себя пройти в ванную. Над умывальником, заставленном баночками косметики, кремов и флакончиками духов, увенчанном полузасохшим, полузацвевшим куском мыла, висело накрытое простыней зеркало. Ей богу, будто в доме кто-то умер! Постоянный траур по чему-то незримому, тому, что теперь проникает в легкие вместе с пылью, отравляет воду сладковатой горечью, царапает кожу колючим свитером, стучит ветками ночью в окно, жалобно скребётся в углу за мгновение до объятий сна… Как это все надоело! Как же я устала…       Резкое движение, и в гладкой поверхности отражаюсь я, или, быть может, кто-то, кто до недавних пор был мной: корни волос испещрены гадкой сединой, глаза опухли и покраснели от слез и туши, которая, будто оползень, дорожками сошла по щекам; в мешках под глазами можно зерно возить; в первых морщинах, обыкновенно едва заметных, будто залегла пыль; кожа стала болезненно бледной, пергаментной; следы размазанного варенья делали мою физиономию похожей то ли на неряшливую кухарку, то ли на умалишенного вампира. Какое убожество! Разве можно так себя распускать?! Что расплывшаяся амёба! Мышь бесхарактерная!       Искупанная, посвежевшая, успокоенная мятным чаем и хоть сколько-то пришедшая в себя, я, внемля завету Скарлетт о'Хара, решила отложить удручающие мысли о стирке, готовке, уборке и прочих "радостях" на завтра - все равно с настроением "черный ворон, что ты вьешься…" ничего путного не выйдет. И потом, разве я, взрослая самодостаточная женщина, не могу позволить себе отдохнуть? В душе давно тлело желание вернуться в старое хобби - я не брала в руки пяльца, канву и макраме с самого начала войны.       Принадлежности для рукоделия лежали в кладовке, служившей в небольшой квартире и гардеробной, и промышленным складом, и просто местом, куда стекалось все одновременно нужное и ненужное. Противно-яркая лампочка в советском плафоне заставила покрасневшие глаза поморщится. На вместительной этажерке рядом с закрутками и соленьями соседствовали ящик с инструментами, старые журналы, газеты для чистки рыбы и елочные игрушки. Запах старой бумаги смешанный с густым амбре пыли пробудил воспоминания и о неряшливом уюте отцовской библиотеки и об армейском порядке маминой кладовой. Сколько же здесь ерунды: кофейный столик с поломанной ножкой, неудобная лампа, маленькая обувь Яна, шуба Елизаветы Ипполитовны, старая соковыжималка, полдюжины сервизов, кофеварка, которой никто никогда не пользовался, коробки от техники с давно истекшим сроком годности! Зачем я хранила весь этот хлам столько лет?! Такой коллекции позавидовал бы сам Плюшкин! Завтра же отправлю все на свалку!       У корзинки с вышивкой в два ряда стояли старые, привезенные из родительского дома книги: их и не выкинешь, и на видное место не поставишь. Затрепанные томики "Графа Монте-Кристо", "Маугли", "Записок о Шерлоке Холмсе", "Трех мушкетеров", "Двенадцати стульев", "Приключений Тома Сойера", "Дочери Монтесумы" навевали скуку, а вместе с тем воспоминания о беззаботности школьных лет. Я брала их с расчетом, что когда-то Ян подрастет и заинтересуется классикой, но, к моему сожалению, он удался в меня, а не дядю и дедушку книголюбов - за все годы кроме школьной литературы, комиксов и фэнтези в его руках ничего не наблюдалось. Мне же желание читать отбила Тамара Григорьевна, школьная учитель литературы, ставящая собственное "гениальное" остроумие над необходимостью заинтересовать в предмете и, непосредственно, чему либо учить. С тех пор ничего серьезнее Донцовой я не читаю.       Рассматривая "жалко выбросить, некуда деть" коллекцию, я споткнулась взглядом о странного вида листок, воткнутый в "Остров сокровищ" импровизированной закладкой. Как любопытно… Вообще не помню, чтобы забирала эту книгу… наверное, она досталась мне из запасов Жени. Кажется, в бытность подростком брат много раз перечитывал ее. Бумажка, привлекшая мое внимание, была сплошь исписана мелким, нервным, плотным почерком с характерным прописным "т" с черточкой сверху. Конечно, это мог написать только один человек на земле.       С титульной стороны красовался тест по теме "Органические и неорганические соединения в окружающей среде" ученика 11б класса Крамовича Евгения с вытекающим рядом а, б, в, г, д-ответов. Оценкой, поставленной порыжевшей от времени красной пастой, конечно, была пятерка. Что ещё ждать от отличника?       Каракули же на обратной стороне заставили меня в скептичном удивлении поднять брови - неужели в школьные годы нашего комнатного цветочка Женю что-то интересовало, и больше того, волновало, кроме среднего балла в аттестате? Забытые во времени, на моих глазах воскресали удачные и не очень рифмы, видимо, сочиненного им, стиха. С детским любопытством я пробежалась по предложениям и словосочетаниям разбросанным листу, как рота контуженных солдат: некоторые были перечеркнуты, некоторые написаны поверх, некоторые обреченно взяты в скобки. Цельный же, множество раз переписанный вариант сочинения сентиментального характера был таким:

"На дороге увитой тернами, без начала и без конца, Парой ног ничьей не истоптанной, я табун лошадей повстречал Не забитых жестокою плетью, непривычных к шпорам-резцам. Бег-полет их отчаянно-дикий дух и разум младой восхищал… Может, были то вовсе не кони, а пегасы мысли моей? Зверь Гнедой с нервным хрипом и визгом укрывался под сенью теней. Белый гордо вскидывал морду и глазами надменно вращал, Скакун Серый, что раненый ангел, удрученно и тихо молчал. Но взыскрился мир тысячей радуг, пропустило сердце удар - Показался Крапчатый гарцуя - удивительный неба дар… Глаз темнее беззвездной ночи, ног быстрее, чем сам леопард Не видал я. Лишь вспомню, и только - как в первой колет сердце азарт! Что за чудо в обличие смертном? Что за радость на душу мою? Что за странная щемь между ребер? Что за горесть безбедном краю? Я не знаю, дозволено ль то, что на части в ночи меня рвет. Я боюсь, я страшусь, опасаюсь злой улыбки безжалостный лед…"

      До чего интересно… Рифма неровная, но самобытная, “неприрученная”. Нужно отдать должное, далеко не каждый подросток напишет стих не сочетая “любовь” с “кровью” и “розы” с “морозами” и “угрозами”. Что касается содержания… вряд ли пресловутый Крапчатый - символ ностальгии, вдохновения или мучительного гения. Значит ли это что-то большее? Где тут узнаешь - мы с братом никогда не были близки. Открыто спросить об этом значит быть не просто неблагодарной за все, что он сделал для меня и сына, а попросту выбить дверь со словами: "Слушай, все детство и молодость мы с тобой почти не общались, пренебрежительно морщась от упоминания друг друга, но ты, случаем, не расскажешь, кому и по какому поводу посвящена эта безделица в период, когда ты едва не прыгнул под поезд? К чему тут, блин, лошади?"       Я бережно заложила истончившийся лист в книгу - ещё не время. Но, вероятнее всего, к сожалению, и уже.