Мой дядя самых честных правил!

      Закат, как в песне Кипелова, плавил оконные стекла. Небо живописно растекалось в темных лужах, казавшихся в тени безвкусно-серых многоэтажек бездонными и даже хищными. Громким кряканьем отлаженный ключ прощался с родными краями. Многие ли из птиц увидят эти места вновь? Тяжелым руном фиолетовые облака нависали над городом, обещая дурную погоду. Раненым оленем осень окрашивала листья кровавыми разводами, цепляясь слабеющими ногами за полуголые кусты. Кто подстрелил могучего духа природы? Наверняка, безжалостный охотник-колдун Время. День ото дня он готовит сани, предвещая долгую зиму ранними заморозками и затяжными дождями.       От порыва холодного ветра Женя поежился и плотнее укутался в невзрачный плащ. В кармане еще в прошлом году прохудилась дыра; теперь в нее часто проваливалась мелочь. Он предпочитал мелкие неудобства действительно крупному - постыдной необходимости просить что-то у матери, пусть даже зашить порванный карман. Еще в детстве за ерундовые просьбы Ева Яковна хмурилась на сына по-крокодильи.       Колючий шарф до сумасшествия неприятно кусал шею - от клаптика шерсти “премиальнейшего качества!” проблем было куда больше, чем тепла. На его фоне и без того яркие щеки Жени казались вовсе пунцовыми. Единовременно краснеть и трястись, как от температуры, что за нежданная радость! Одному драматичному небу известно почему, он, обыкновенно бледный, как поганка, в компании новоиспеченного… товарища покрывался неясно-болезненным румянцем.       Он до сих пор не верил, что согласился на эту авантюру - обыкновенно Женя был дома не позже пяти, и то в случае затянувшегося классного часа. Он до сих пор не верил, что мог быть кому-то хоть сколько-то интересен - разве неуклюжих мальчиков с дырявыми карманами приглашают на “пошататься по району” без видимых на то причин? Пожелай такой лис, как Олекса, отвертеться от попыток матери социализировать “бедненького хорошенького Женечку”, избавился бы от “Женечки” по щелчку пальцев. Пожелай такой душка списать что-либо или подтянуть математику, ему, как Мэрилин в “Джентльмены предпочитают блондинок”, с радостью протянули бы дюжину зажигалок-конспектов. В конце концов, Женя в минуты кристальной честности с собственным “я” (которые случались с ним ужасно редко) задумывался, зачем такому успешному и откровенно… красивому созданию искать его компании, когда за последним безуспешно таскались девчонки на любой вкус, цвет и возраст? Ответа он не находил. А все же это… ужасно льстило. Безделица ли, провожать закат на заброшке в компании несбыточной мечты всей школы и “совсем по-взрослому” потягивать пиво средней паршивости? Кажется, он мог понять восторги семиклассниц, когда “Алешенька” бросал в их сторону не то, что улыбку или сияющий взгляд, а просто легонько кивал или, будто отгоняя мух, махал барской ручкой. В нем действительно было что-то первобытно-царственное; он входил в редчайшую касту людей, которые одним присутствием наполняют пространство особенным светом. Обыкновенно, такие не доживают до зрелости либо матереют и превращаются в неисправимых циников.       -Что-то ты затих… Я опять сказал какую-то ерунду? - спросил, явно не испытывая ни капли угрызений, Олекса. Он разглядывал и разглядывал забавно-неловкого приятеля с любопытством ученого, изучающего подопытную мышку перед тем как ввести в ее тельце смертельную дозу барбитурата. На (в чем бы Женя в жизнь не признался бы) по девичьи-чувственных губах играла призывающая к откровениям улыбка; в руке он любовно сжимал “Балтику” - характерную особенность вечера. В семье Крамовичей спиртное появлялось только на праздниках и то, в более чем ЗОЖных количествах. Сейчас же хмель горьким дурманом летал вокруг молодых людей.       -Нет, что ты… Просто здесь так… Необычно… - Женя виновато потупил глаза в бетонный пол; из трещины пробивался пожухлый от перепадов температуры сорняк. От выпитого и… чего-то смутно ощущаемого у юноши кружилась голова и странно щекотало в желудке. Сидя тут, в богом забытой развалине, он нарушал минимум с десяток негласных правил, начиная очевидными запретами на алкоголь и прогулки черт знает где, заканчивая снятой в двух шагах от дома шапкой. Не показываться же, право слово, в этой страхолюдине!       -”Необычно” это в переводе “вот бы этот гаденыш отстал, лучше б чаи с плюшками гонял…” или “вот это полный уле-е-е-т!”? - со смешком и хитрым прищуром поинтересовался он. И как этому настойчивому небожителю можно отказать во встрече? Как, несмотря на праведное колебание, отвергнуть дружески предложенную выпивку? Женю пугала мысль о том, как на многое он готов согласиться и, больше того, поступиться принципами, выплясывая под его дудочку. В какой момент мысли о нем из надменно-скептических успели… одомашниться, сбросить толстую броню? Он все еще боялся - до ужаса боялся издевательской насмешки, корыстного расчета, но теперь винил во всем не взбалмошный характер Олексы, а себя самого: маленького, скучного, ничтожного, трусливого самозванца. Вдруг он поймет, что за оберткой обезвоженного страдальца спрятан не доблестный стоик или отвергнутый гений, а обыкновеннейший “маленький человек”? Что тогда?       -Скорее, “полный улет”, ха-ха… - неловко хохотнул он и, перебарывая себя, добавил. - Мне очень нравится это место, правда… Так необычн… кхм, “улетно” выбраться из рутины… Вся эта школа, экзамены, болтовня о выпускном… Кошмар смертный.       -Думал, ты кайфуешь от этой темы, нет?       -Все вокруг так думают. Смешно. Кому в здравом уме нравится зубрить пургу и просиживать штаны на факультативах? Эх…       -Да ты гонишь!       -Как есть…       -Вот дерьмо… - Олекса состроил задумчиво-смурную мордашку. Неожиданно он спросил: - И чем бы ты действительно, - на этом слове он сделал ударение, - хотел заниматься?       -Не знаю… Мне и в голову не приходит жизнь без всего этого… Наверное, больше бы читал… для себя… Серьезнее взялся бы за немецкий - это полезно для поступления… и, быть может, попробовал бы писать… стихи, может… кхм… что-то в этом роде… - последнее Женя пробормотал так тихо, будто сочинять лирику в дикие 00е было делом низким и недостойным.       -Ха-ха, ну что ты чудик! - с полупьяным смешком пихнул его Довбуш. От этого панибратски-уничижительного жеста Жене хотелось растворится на атомы. “И кто меня за язык тянул?!” - начал было самобичеваться он, но мысли о том, что вскоре вся школа будет здороваться с ним не иначе как “Пффет, пофээт Феееттт!” были прерваны другим не менее панибратским жестом - персональный мучитель властно закинул руку ему на плечо то ли опираясь, то ли приобнимая. Даже через пальто внезапное прикосновение вызвало у него волну мурашек. - Ч-у-у-удик, каких поискать! Зато какой!       От этого Жене стало еще более неловко, хотя казалось бы - куда больше? Что это значит? “Рукоприкладство” товарища показалось ему резким и даже привольным, но он и не мыслил сказать хоть слово против - кто он такой, чтобы кому-то на что-то тыкать? Довбушу так вдвойне… Ведь люди так обычно выражают… привязанность, дружескую симпатию, верно? Не больше, не меньше? Боже, как это все странно!       -Какой же? - набрался смелости уточнить он.       -Странный. Любопытный. И весьма необычный. Есть в тебе, знаешь, что-то не от мира сего. В хорошем смысле.       Женя сконфуженно поднял пару испуганных глаз на собеседника. Как он его назвал? Неужели, он считает его, самого ординарного, скучного и замкнутого человека на планете… любопытным и необычным? Зачем, зачем ему это все?! Этому чудесному веснушчатому созданию в стильной кожанке, с блестящим, будто ювелиром ограненным взором - того гляди, срока украдет! Таким непонятным, но в тоже время притягательным скульптор эпохи романтизма мог бы изваять его Люцифером. Вот он, волевой римский нос, красиво очерченные скулы, нежные щеки и небрежно-идеальные локоны! Как в этот трепетный момент хотелось к ним прикоснуться!       Таким, недоступным, но ужасно привлекательным представлялся Жене идеал роковой красотки. В юношеских фантазиях она была невысокой, аккуратно-миниатюрной, темноглазой, развязной и умной, но в тоже время сильной и загадочной… и почему-то обязательно носила убийственно-красную помаду. К своему ужасу он отметил, что вышеописанный Люцифер почти по всем параметрам соответствовал патентованной женщине-вамп, разве что помаде предпочитал легкий блеск купленного на рынке пирожка. В идеальном сценарии та самая красная помада оказывалась отпечатанной на его лице дорожкой из поцелуев, а, может быть, и не только… Дожились! Что за бред сумасшедшего!       К чему этот полет фантазии?! Рядом с ним, привольно облокотившись, строптиво улыбаясь и медленно потягивая пиво сидел, чего кривить, едва вписывающийся в рамки мужской, а от того еще более коварной красоты, парень! Не девушка, пускай с самым скудным айкью и отсутствующим обаянием, которую гормоны отретушировали бы в заветную чародейку грез, нет! Это был парень! Волнующий, многократно превосходящий во всем, вызывающий зависть и какое-то нездоровое восхищение, но всего лишь парень! Что только с трезвенником творят хмельные пары!       -А все-же, мррр… стихи - хорошая вещь. Я поэтов, понимаешь, ну очень люблю. - - заговорщицки промурлыкал Олекса, уткнувшись ясным лбом в женин плащ. Как странно и до чего волнительно ощущать теплое дыхание так неприлично близко! Плечо заныло от давления, но Женя сидел смирно, боясь даже выдохнуть. Каждая его клеточка желала сбежать, выбросить недопитую банку в ближайшие кусты, навсегда оборвать связи с внешним миром и до конца дней скрываться в непроходимых лесах Амазонии… Но в то же время… это было интригующе. Неужели, неужели судьба послала ему не рядового ”вместе в песочнице играли”-”на физике сидели”-”пирожки ели”, а настоящего, живого и заинтересованного друга? Может, Женя так долго оставался один, что понял все чересчур… близко? Не за каждой тенью в траве скрывается змея! Наверняка, наверняка с непривычки он испытал самую банальную симпатию, а от того напридумывал ерунды, верно? По другому и быть не может!       -Понимаю… Мой папа тоже очень любит стихи…       -Знаю! - выпалил Олекса, а после на долгую секунду замолчал, будто обжег язык. Чуть изменившись в лице, он продолжил мурчать тем же обволакивающим голосом: - Кто бы сомневался, что у тебя в семье все не пальцем деланные! Небось, и маман спуску с Толстоевскими не дают?       -Не совсем… Мама скорее… наблюдатель чем читатель. Не видел, чтобы она читала что-то кроме поваренной книги и “Домостроя”... Да и откровенно нечему ей меня учить… Если и есть чему, во всяком случае не меня…       Поняв, что вновь забрел на спорную тему, Довбуш прикусил губу и вздохнул. Для откровенностей они были недостаточно близки, а для банальностей слишком нетривиальны. И почему в книгах герои точно знают чего и когда хотят, не мямлят, не говорят невпопад?       Не произнося ни звука Олекса привстал, роясь в кармане кожанки. Женя как испуганный зверек наблюдал за ним - что еще задумал коварный Мефистофель?       -Будешь? - без тени жеманства протянул Мефистофель младший пачку оторопевшему товарищу.       -Не курю… - заученно пролепетал он. “Курить совсем не круто, а в последнее время еще и дорого! Береги здоровье смолоду! Никогда не начинай, сын - если бы не нервотрепка на работе, я бы давно бросил!” - любил поучать Давид Ильич - курильщик с тридцатилетним стажем. Жене, собственно, никогда и не хотелось походить на маргинальную молодежь, от чего к сигаретам он относился более чем равнодушно. Но сегодня… неожиданно для него самого, ему впервые захотелось нарушить и этот запрет. Доказать всему миру, а главное самому себе, что он не рохля, не пай-мальчик с третьей парты!       Наблюдая невербальные терзания “подопытного”, Олекса растянул губы в улыбке Багиры. Похоже, он был доволен перформансом больше, чем Печорин, влюбивший княжну Мэри. Он видел и знал явно больше, чем показывал.       Полотно неба почти догорело, оставив в память о прошедшем дне лишь коралловые отсветы на тучах. Осенью сумерки приобретают особенный неуловимо-синий оттенок волны, бьющейся о морские скалы отвергнутой, опозоренной и отчаявшейся любовницей. Воздух был сыр и переливался запахами прелых листьев и дыма костров - в маленьком городке всегда найдется, что (или кого) сжечь. Скоро небо полностью затянет матово-серой пеленой. Скоро во всех окнах поселятся золотые огни лампочек. Скоро улицы заполнятся густой и жирной рекой тумана - эгей, есть кто живой? Скоро лужи покроются хрустящей корочкой льда. Скоро земля сбросит рыже-бурую шубу и принарядится в дубленку голых полей, подбитую мехом первого снега. Скоро, но не сейчас. В воздухе кружится пара воронов. Куда они летят? Что ищут? Дурной ли это знак?       -Может, хоть одну затяжечку? - игриво приподняв бровь, поинтересовался Олекса. Кто бы подумал, что главное лицо школы совсем небезразличен к общественно порицаемым радостям? Женя лично видел, как Довбуш позировал с плакатом “Скажи зависимостям нет!” для стенгазеты. Иронично. И верно, он ведь не дурак ходить в курилку перед носом матери-учительницы!       И все же, сейчас, в драматичном контражуре, он был эстетичен мимолетной красотой гарвардского студента… Дым стоглавой гидрой оплетал его, усыпанные мелкими веснушками, пальцы. Стан его был горд и обтекаем, непринужденно-изящен. Чем он не волшебная реинкарнация чародея-брахмана? Какими пафосными и гротескными словами Женя мог бы более чем искренне описать его в тот вечер!       Сомнения дикими собаками разрывали его изнутри: разве это правильно? Разве это хоть на толику умно? Разве это действительно необходимо, чтобы завоевать доверие и сойти за своего? До чего абсурдно! Хотя… Что в жениной жизни было не абсурдно? Пляски под учительский бубен? Зубрение формул от рассвета до рассвета?       Пятистраничные рефераты про то и про этих? Сочинения о том, что здесь это вам не тут? Лишающие всякого желания жить репетиции вальса? Беспричинные придирки матери? Вечные подтрунивания тупой, как пробка, сестрицы? Безостановочные командировки отца? Полуночные, ставшие привычкой, приступы отторжения к себе и каждому аспекту никчемной жизни? Что из перечисленного имеет смысл?! Поступление бог знает как и когда? Призрачная мечта уехать отсюда, навсегда обосноваться в другой стране? Кому он там нужен? Кому он нужен тут? Чтобы не зайтись бессильным плачем от собственной слабости и усталости, Женя протянул руку за сигаретой. “Все равно от одного раза ничего не случится” - малодушно сдался он.       Трудно описать заливистый смех Олексы, окрашенный перезвоном невидимых колокольчиков, когда Женя пытался откашляться после чересчур глубокой затяжки. И что люди находят в этой дымной дряни? Гадость! И все же в глубине души… он был ужасно горд своим поступком. Наивно? Более чем! По-детски? Остаются вопросы? А все же, все же как приятно совершить, пускай и сомнительный, зато собственный выбор! Никто не стоял над его душой и не тыкал пальчиком на то, что хорошо и плохо! Это был триумф. Триумф незрелой юности над затянутой в корсет и благочестиво припудренной моралью.       Вспоминая десятилетия спустя этот злосчастный вечер, Евгений Давидович давался диву, каким неуверенным, сломленным и замкнутым юношей был… Сколько ерунды и героических сказок он семнадцатилетний напридумывал о, в общем-то, обыкновенном, зазнавшимся и жестоком мальчишке - ведь Олекса не просто играл, а более того, целенаправленно и умело вел корабль жениной привязанности на отмель. Да что теперь разглагольствовать? То, что было начертано случится, случилось в своих лучших или худших проявлениях. Кем бы, в конце концов, он бы стал, если бы не совершил все выборы и ошибки молодости? Как писал Уайльд: “Жалеть о своем прошлом - тоже самое, что сдерживать собственное развитие. Отказываться от пережитого - тоже самое, что врать самому себе. Это будто отрицание собственной души.” С его словами Евгений Давидович Мерхенвальд был как никто согласен.