Мой дядя самых честных правил!

      -Ерунда из моих наполеоновских планов вышла, а?       -Ерунда.       Евгений лежал, устремив потухший взгляд в потолок. Без очков он не мог разглядеть ни мелких паутинок, скрывающихся в углу, ни цветочного узора на пластиковом карнизе, ни ажура теней, отбрасываемого желтым уличным фонарем. Не мог, да и, скажем честно, не хотел.       Выбравшись из под одеяла, Елена в задумчивости мотала обтянутой в кружевной чулок ногой. На фоне открытого окна казалось, что своими широкими плечами она, словно Атлант, поддерживает небесные сферы. Непривычно было почти не слышать эту громкую, забивающую собой все пространство, как одуванчики газон, птицу.       Высматривая что-то одной ей ведомое в беззвездном небе, она тихо мурлыкала под нос. Звучал мотив не столько минорно, сколько растерянно.       Между молодыми людьми повисла неловкость - каждому было о чем помолчать. Казус в музее стал апофеозом бардака, месяцами оплетающего их ядовитой лозой. Чудесным образом он мимикрировал под монотонность быта, коллекцию дурных привычек и череду неудач.       Лена, бросая беглые взгляды то на скомканную на полу одежду, то на фоторамки, заботливо расставленные на комоде, от чего-то с трудом сдерживала горькие, как полынь, слезы. Это не были слезы эмпатичной глуповатой женщины, плачущей над любовным сериалом. Это не были слезы досады из-за сломанного под корень ногтя или испорченного каплей соуса платья. Слезам разбитого сердца до них было так же далеко, как Житомиру до Луны. Рыдать, словно маленькой, ей хотелось от собственной никчемности, ничтожности, беспомощности. Раз за разом она обжигалась о несносную мысль - она потерялась. Заблудилась. Сбилась со следа. В какие непролазные джунгли завела ее доля? Что она собственными руками и головой делает со своей жизнью? Как давно ее кокетство, ее маленькие, дающие глоток свежего воздуха, любовные приключения завели ее в эту странную комнату кривых зеркал?       Полгода назад, бежав от постоянного, сводящего с ума свиста снарядов над головой, Лена ни живая ни мертвая пересекла границу Германии. Тут она, принцесса в фатиновом платьице, глупенькая, но милая зверюшка, за которую всю “мужскую” работу делал муж, по большому счету, оказалась брошенной на произвол. Новость о призыве супруга окончательно выбила ее из колеи. Иногда от осознания происходящего ей хотелось забиться под одеяло, свернуться, спрятаться, завыть, раствориться… Сколько же грубости, несправедливости, зла и черствости на этой грешной земле!       От Лены, шагающей с солнечной улыбкой по жизни, ждали ласки, доброго слова, комплимента, дружеской поддержки, ненавязчивого совета даже тогда, когда ей не хотелось просыпаться. А зачем? Чтобы снова полдня торчать на кухне? Чтобы выслушивать бедканья подружек, когда у самой душа не на месте? Чтобы прочитать в новостях, сколько домов разрушено, сколько солдат убито? Чтобы… Чтобы что?.. И тем не менее, поплакав в подушку, она с неохотой поднималась, заваривала кофе, умывала припухшее от слез лицо и красилась, будила сына и, получив сонное “доброе утро, мамочка”, убеждалась - в этой жизни есть еще за что побороться. И она улыбалась. Широко и ясно, делая день родных, подруг и даже случайных прохожих на пол тона светлее.       Все считали семью Малэньких образцовой. Добрый непьющий муж, ласковая веселая жена, симпатичный любознательный мальчик восьми лет - что еще нужно для счастья? Они не пытались создать иллюзию семейного благополучия, а, что не часто встретишь, жили в свое удовольствие. Все трое ужасно скучали по тихим семейным ужинам, походам в кино, поездкам в Турцию по праздникам, по пятницам - официальным дням настольных игр. Мелкий каждый вечер терпеливо ждал звонка от папы, а тот в свою очередь даже в самые трудные дни находил время и силы на разговор. Лена гордилась, что у ее сына такой чудесный отец. “Как вам друг с другом повезло!”, “Какие у тебя мальчики, береги их!”, “У тебя очень сильная энергетика, Леночка!” (что бы последнее не значило) - любили повторять ленины подружки. И действительно, все до ужасной войны складывалось в их жизни хорошо. Ну, или почти все…       Лена давно отдавала себе отчет, что не чувствует влечения к располневшему и потерявшему юношескую привлекательность мужу, но искренне ценила его помощь, отдачу, хозяйственность. А он, то ли ослепленный незамутненным чувством, то ли обладающий спасительной ненаблюдательностью, не видел в вечерних отлучках жены, горячему пристрастию к вечеринкам и всех новых комплектах кружевного белья (соблазнительные фотографии которого отправлялись адресату по остаточному принципу) подвоха. Она, поддавшись первой влюбленности, рано вышла замуж и долгие годы не жалела о своем выборе. Но время шло, а жажда приключений, новых эмоций и переживаний, в стиле ее любимых любовных романов, росла. Не получив образования, не отыскав дело всей жизни, сузив круг общения до клуба достопочтенных мамочек, она оживала на дискотеках и корпоративах. Возможно, ее пропорции были далеки от общепринятых 90-60-90, но что-то в ней, она и сама не знала что именно, цепляло мужчин.       Еще до войны ей нравилось флиртовать на грани фола, нравилось видеть в глазах ухажеров навязчивые звериные искорки, нравилось чувствовать себя не только нужной и полезной в быту, а и желанной, женственной, привлекательной. Тогда ее подвиги не выходили за рамки страстных поцелуев и нескромных танцев в чересчур облегающих коктейльных платьях.       В чужой же стране, без мужа, ее островка надежности и стабильности, без пристанища, рода и племени, Лена стала играть по-крупному. Добродетельная, в меру нежная, в меру веселая с любимым сыном, днем она чинно помогала ребенку с домашним, читала вслух, со слезами гордости махала ручкой на первое сентября, играла с ним в теннис и компьютерные игры, гуляла, путешествовала, водила на тхэквондо и в театральный кружок, а после долго и подробно перетерла вышеперечисленное с подружками. Ее знали как глуповатое, добрейшей души создание с примитивным, но “правильным” взглядом на мир. Женщины любили ее открытость, легкий нрав, смешливость, традиционность, незлобность и приятную недалекость; Лену постоянно приглашали на чай, дни рождения, новоселья, делали скидку на маникюре, делились рецептами и подсказывали дни скидок. Ей, по щелчку пальцев находящей общий язык с детьми, было не трудно выручить какую-нибудь из матрон и лишний вечер посидеть с ее чадом; в совокупности, пристроить собственного сынишку на ночевку не представляло сложности. И вот, тщательно подобрав наряд, наштукатурившись и накрутившись по последней моде, она, словно мартовская кошка, спешила на встречу с очередным кавалером, встреченным на просторах интернета.       Сменявшие друг друга любовники стали ее антидепрессантом - Лена ни в коей мере не хотела рушить семью, а всего лишь развлекалась, проводя вечера и ночи в обьятьях малознакомых и ни на что, кроме секса, не претендующих. Первое время коробки конфет, букеты, шампанское в постель и плюшевые мишки приводили ее в детский восторг - порох еще не отсырел, привлекательность ее еще не завяла! Еще… Это “еще” сводило ее с ума. Ничего другого Лена так не боялась, как стоматологов, мышей и неотвратимо приближающейся старости. Первые, пока видимые только ей, морщинки, она подолгу разглядывала в зеркале с ужасом и отвращением.       Со временем хоровод сменяющихся лиц опротивел: все встречи были поверхностны и сводились к одному сценарию. Она устала от липких летних ночей, от однообразности реплик, пустых обещаний - как ни крути, ее тонкой натуре хотелось иметь рядом кого-то надежного, порядочного, умного, заботливого, загадочного. Словом, чудесного принца из сказки. В крайнем случае, мистера Дарси. Быть может, тогда она смогла бы остепениться, перебросить часть горестей на чужие плечи, быть доброй подругой и внимательной, хоть и временной, спутницей... И вот, считав ее искренний запрос в космос, вселенная ни с того, ни с сего решила подарить ей Женю.       Ах, Женя! Каким чудесным он был! Она ждала совместных ужинов с ним как манны небесной; целый день после ее глаза горели и переливались игривыми искорками. Его нежное и живое чувство юмора заставляло хохотать ее, как зеленую девчонку. Женины жесты были плавными, речь приятной и образной, а нежные руки! Мягкие, освежающе-прохладные в летний зной! Ох, от одних его прикосновений по коже пробегал табун мурашек! Лена восхищенно вслушивалась в тембр его голоса, хоть и понимала о чем он говорит далеко не всегда - в высоких материях и литературе она была не сильна. Ну и что с того? Так ли это важно? Пускай она мало смыслила в абстрактных идеях и философии, рядом с ним она чувствовала себя настоящей леди. Он был ее Эшли Уилксом, ее Морисом Джеральдом, ее, ее… да вот только…       Если женина ученость была в их отношениях лишь легкой странностью, тогда как неясная, порою подчеркнутая отчужденность партнера доводила ее до уныния. Иногда он, такой чуткий и милый, хоть к ране прикладывай, мог о чем-то задуматься, а после говорить с ней остаток вечера общими фразами, витая в недоступных ее пониманию сферах. Время, только их время, могло быть варварски захвачено всего парой сообщений или телефонным звонком - тогда Женя виновато улыбался и отходил так, чтобы она не могла расслышать беседы… Выглядел он при этом таким… таким счастливым! Даже в лучшие моменты их совместных походов в рестораны, прогулок и проведенных вместе ночей она, кажется, не видела, чтобы его глаза становились из туманно-серых… почти голубыми! И улыбался он… Ах, от нежности его улыбки хотелось расплакаться… С кем таким он мог говорить, чтобы чувствовать себя Так? “Так” с друзьями и домашними не общаются… Пару раз она слышала, как Женя обращался к собеседнице “очей моих очарованье”, “дорогуша” и “голубь мой”. Самым ласковым словом, которым он ее называл, было нейтральное “милая”... Едва ли в жизни ей хотелось, чтобы любой другой мужчина назвал ее голубкой или очарованием… Из его уст слова золотого века казались особенными, устланным мягким бархатом. Кто же заслужил эти нежные чудесные прозвища?       Муки ревности обошли ее устойчивую психику: по квартире не летала посуда, дом не содрогался от стенаний и мольбы; даже романтической бессонницы Лена не получила от противного червячка подозрений. В сложившемся раскладе ее чувство, а, вернее, сильная симпатия, были оскорблены меньше, чем достоинство несостоявшейся женщины. Хоть у нее не было ни малейшего права на Женю, каждый невнимательный взгляд и мечтательная задумчивость будто отбирали у нее любимую игрушку. Кто же? Кто же… Ее распирало холодное любопытство. Он говорил, что разведен. Стал бы уважающий себя мужчина (к числу оных Евгений был причислен заочно) стелиться перед бывшей? Лена так не думала, от чего след терялся окончательно. Соцсетей он не вел, на работе почти ни с кем не общался… Вот так номер!       Так или иначе, ей все же представилось выведать, чьим весточкам так радовался ее Онегин. Лена, мягко сказать, была ошарашена и долго смеялась. С безуминкой.       Племянник? Всего лишь племянник, мальчишка на десяток лет старше ее собственного сынишки?! С чего она напридумывала всякой чуши?! Племянник, боже святый, племянник! Будто камень с плеч! Кто этих нерадивых мужчин разберет - не смотри на Женю, что мудрый да книжки читающий. Кто же с любимой женщиной общается, как с приятельницей, а с каким-то мальчишкой любезничает и едва не светится от удовольствия… Это все от воспитания - рассуждала она. Ведь до чего глупо, мальчишкам запрещали проявлять нежность под страхом прослыть слюнтяями! Ее муж такой же. Ох, мужчины, мужчины, ну точно дети…       С другой стороны, наверняка племянник и впрямь важен для него, раз смог расколоть дядюшкину маску вежливой отрешенности… Ведь до чего важно делать чуточку счастливее дорогого человека! Тогда, решила она (во многом расщедренная отсутствием соперницы), мальчишка будет важен и для нее. Ей хотелось научиться любить все то, что нравится Жене.       Недолго порассуждав, Лена пришла к закономерному выводу - семья для ее избранника значит намного больше, чем он готов признать. Само собой, ему, зрелому, почти сорокалетнему, бездетному мужчине нравится о ком-то заботиться! Наверняка, он привязался к мальчишке как к родному сыну… Если она покажет, как чудесно ладит с подростками, сдержанный и местами скрытный Женя точно растает! А тогда, быть может, он станет больше проводить время с ней, и, больше того, с ее собственным сыночком, который так нуждается в мужском плече! А потом! А потом… Что будет потом, она особенно не задумывалась. Для нее эти отношения из простых свиданий стали настоящей дворцовой интрижкой, и вот… Все в один день сгорело синим пламенем ее собственными стараниями!       Почему, зачем она задумала это “внезапное” знакомство, будь оно неладно !? Мало было того, что она имела? Женя, к лениному ужасу, не высказал ровно ничего: ни про ее поведение в музее, ни про откровенно неуместный (как она могла об этом не подумать…) наряд, ни про вторжение в личные границы. Запоздало она осознала, какую ерунду вытворила… Вернее сказать, несколько осознала, сколько почувствовала. Он все так же галантно ходил с ней под локоток, так же убирал с ее лица выбившееся прядки, так же по-джентльменски придерживал двери, отодвигал стул в кафе, так же сладко целовал ее и с такой же искренностью врал, что “она была великолепна”. Что-то на уровне инстинкта заставляло понять, что он врет. Что-то в рассеянности рук, напряженности улыбки… Она заметила, как пусто и разочарованно он смотрел даже не на, а сквозь нее… Лучше бы Женя, как ее муж, бурчал, стал резок, просил отстать, или даже грозился порвать с ней, треснул бы кулаком по столу, закричал - тогда бы Лена женской хитростью, очарованием и нежностью разожгла бы в серых льдинках огонь, заставила бы зарыться рукой в ее волосы, прижать ее крепче… Но он оставался стоек и безразличен - вместо того, чтобы обругать ее или пожалеть, Женя заснул. От досады, обиды на себя, него и окружающий мир, она, рассматривая его холодное, кажущееся фарфоровым в неярком свете, лицо, лишь тихо всхлипывала.       Женя лежал с закрытыми глазами. Он чудесно слышал ее и понимал, что должен, рыцарь в сверкающих доспехах, подняться, притянуть даму сердца к себе, сказать, что мир бренный чудесен только потому, что в нем существует она… Словом, безбожно наврать. Как не иронично, любой добрый и порядочный человек на его месте поступил бы именно так. Да только он лет этак с двадцать не причислял себя ни к числу первых, ни вторых. Он устал. Более того, er war todmüde. Мигрень, четвертующая его, то почти проходила, даря обманчивую надежду на избавление, то вновь возвращалась, превращая каждый звук в лавину боли. Таблетки помогали слабо. Неужели придется снова идти к врачу? Вот бы залезть в теплую ванну, выключить свет, выпить сладкий до приторности чай и благоговейно вслушиваться в тишину ночи… Но он не дома, а там, где есть. Там, где все его мужские потребности удовлетворяются по первой просьбе. Там, где каждое его слово готовы слушать с раскрытым ртом, а от отглаженных простыней пахнет чистотой и свежестью. Там, где готовить, в общем-то, не любят, но ради него каждый день подают мишленовские блюда. Там, где готовы обласкать, уделить внимание к каждой пуговке, отпеть панихиду по крохотной царапинке. Раньше такое внимание льстило немаленькое (чего с первого взгляда и не скажешь) эго, но с каждой новой встречей начинало медленно, но верно угнетать.       До чего забавно - чем меньше человеку пообещаешь, тем больше он готов дать. Проверил это Женя на горьком опыте. Молодой и зеленый, он был готов, как писал Лермонтов, полюбить весь мир: всего себя вывернуть, переступить через, тогда такие важные, принципы морали, поставить на карту все, что у него было - сердце молодого поэта, а получить взамен… разочарование, умноженное на предательство самых близких… Кто знает, кем бы он стал, не случись того, что случилось. Что теперь гадать? Наивный и добрый мальчик умер под колесами того громыхающего поезда. Или утопился в обманчиво-спокойной реке. Или полоснул по венам папиной бритвой. Как знать? Да, скажем честно, так ли это важно? Его место давно занял Евгений - все еще нерешительный, мягкий, слабохарактерный и задумчивый, но вместе с тем осторожный, рациональный, местами расчетливый и холодный. Новый он мог и беззастенчиво врать, и ударить под дых правдой без вензелей. Он стал редким трусом - канувший в лету Женя ужаснулся бы, как спустя годы будет так безразличен к тем, за кого стоит побороться. Только стоит ли? Не это ли сгубило юного поэта? Бороться значит брать ответственность. Больше, чем потерять контроль над своей маленькой жизнью, он боялся только ответственности.       Мог ли он убедить Монику, когда та попросила расстаться, что все еще любит ее? Более того, любил ли хоть когда-то так, как впервые: горел и сгорал, казалось, почти не спал, мучался сотней незаданных вопросов, был готов тысячью листьев опасть под ноги любимому человеку? Едва ли - он слишком уважал жену, чтобы так подменять понятия. Мог ли он простить мать, родную мать, за ядовитые слова, грудками упавшими на могилу прежнего его? За годы молчаливой нелюбви, вызванные банальнейшей из историй? Навряд ли, как бы он не пытался убедить себя в обратном. Мог ли он сейчас дать Лене ложную надежду? Или дюжине других, что были до нее и еще будут? А, непосредственно, зачем? Если лучшая на земле женщина не смогла излечить его душу, разве могут эти бабочки, пестрые и тусклые, в крапинку, точечку, полосочку, зигзаг и ромбик, заинтересовать его более чем на полгода?       Те, о ком действительно стоило позаботиться, сегодня остались без должного внимания. Как Ленский не пытается изобразить из себя сильного и независимого предка волков, он все равно останется его маленькой, глупой, любимой сосиской. Возможно, именно он уберег Женю от опрометчивых решений после развода, вроде наглотаться таблеток или во второй раз жениться… Он был готов простить прохвосту и испорченную обувь, и мебель, и, чему сам удивлялся, даже разбитый коллекционный сервиз, ценой в полтысячи евро.       А Ян… На него было не страшно оставить Ленского. Он готовил самые вкусные завтраки в мире (Может потому, что продукты пропитывались диапазоном частот от “Du hast” до “Мой мармеладный, я не права”? Как же он любил его музыкальный вкус). Он ждал жениного возвращения едва ли не больше, чем потомок волков кормежки: как бы мальчик не был занят, как бы не устал, он спешил к двери, лишь услышав звон связки ключей. Он читал книги, о которых Женя лишь вскользь упоминал в беседе. Он мог спорить с ним до умопомрачения, а после смиренный агнцем заглядывать в глаза едва ли не плакать во время извинений. Он научился печь яблочные шарлотки, стоило Жене обмолвиться, как сильно он их любит. Он собирал судочки ему на работу, каждые несколько дней рвал цветы в саду, украшал ими дом, убирал, не гнушался уборкой и мытьем посуды. Только от мысли об этом хотелось улыбнуться. До чего приятно возвращаться домой зная, что ужин парует на плите, Ленский выгулян и накормлен, а тебя давно выглядывают в окошко. Чем не идеологическая картинка из 50-х?       Женя не тешил себя иллюзиями - вероятно, случилась эта перемена в Яне не от хорошей жизни, которую, со стыдом признавал он, лучше не делал. Нельзя было сваливать на плечи мальчишки, и без того обездвиженного незнанием языка, столько обязанностей. Разве он виноват, что большим дядям в черных галстуках захотелось померяться за лишний кусок земли? И, тем не менее, успокаивал себя он, “нельзя спасти того, кто этого не хочет”. Пускай как тяжело Яну ни было справиться со стрессом, едва ли он мог так по-хамски вести себя в его доме. В этой мысли Женя был категоричен.       Но, как говорят, что было, то прошло. Грустно было осознавать, как боязнь одиночества поселилась в душе племянника после смерти той девочки… Разве он не замечал, какими щенячьими глазами он провожал его каждый божий день? Женя знал о Нике только с пересказов, но искренне, что бывало нечасто, жалел об ее уходе. Для Яна она была сестрой не по крови, но по духу. Едва ли он слышал столько нежности и боли в его голосе, рассказывай мальчик о чем угодно другом. Было… непривычно узнать его совсем другим - нежным, рассудительным, внимательным к мелочам. Тогда его особенно хотелось утешить словом или подарком, приободрить поездкой, освободить на денек-другой от домашних хлопот.       Он и сам не заметил, как сильно к нему привязался. Со времен развода ему впервые хотелось возвращаться домой. Хотелось узнать, как прошел его день, что он читает и куда хочет съездить на следующей недели. Наконец-то, через столько лет Женя вновь обрел семью.       Ему было ужасно стыдно за выходки Лены в музее… Сколько раз он обещал не смешивать людей и коней, родных с недоразумениями на личном фронте… Да разве трудно его, приспанного таблетками от всего на свете, на что-то подговорить? Пару ласковых слов тут, пара ужимок там, и он уже готов отдать неокрепшего от потери Яна в лапы этой примитивной букашке? А главное зачем? Чтобы в дальнейшем что? Зажить вчетвером счастливой европейской семьей? Как этот пассаж вообще выглядел в глазах мальчика? “Вот, дорогой, я тут прописал тебя в домработницы за то, что попил моей кровушки весной, а через месяц-другой приведу тебе под крышу новую маму, что скажешь? Ах точно, ты же всего лишь гость, разве можешь ты что-то сказать?”. От одной мысли стало до дрожи мерзко. Да, Евгений Давидович, сколько Вы бы из себя не строили, а за тепло женских чресел вы, Иуда, готовы продать самое дорогое, что только смогли правдами и неправдами заполучить.