Мой дядя самых честных правил!

      Шерстяные носки кусались так, будто хотели отгрызть ноги по самую щиколотку. Несмотря на невыносимую духоту, меня едва не трясло от озноба. Я с силой сжал руки в карманах; ладонь горько-сладко обожгло. Думать стало, увы, не легче. Идиотская привычка…       -Ну же, Женечка, не кисни! - жестом рисуя улыбку, попросил папа. Он настраивал камеру, то так, то сяк верча ее на громоздком штативе.       -Можно подумать, он так умеет. - показательно фыркнула и закатила глаза Мари. Начесанная медно-рыжая челка забавно качнулась в такт ее движениям. Тоже мне, птица-говорун. В руках она держала самодельный плакат “ЗДРАВСТВУЙ, НОВЫЙ 2000-ЫЙ!”. Неуклюжий, но по-детски вдохновенный, он переливался блестящими ручками (такими редкими, привезенными отцом из командировки) в свете гирлянды.       -Да отстань ты… Смотри, как бы помада на зубках не отпечаталась. - только и пробубнил я.       -Вы мне еще поцапайтесь! - Бросила мама в нашу сторону спартански-холодный взгляд. Изгиб характерных, подведенных темной краской бровей лучше любых слов демонстрировал серьезность ее намерений.       -Ну правда, улыбнись. Тебе очень идет. - мурлыкнул, чтобы мог услышать только я, Олекса. Блестящий дождик переливался на его красивых ровных плечах… Внутри что-то сжалось.       Ах, Олекса, Олекса… ведь он попросил, чтобы я называл его Лешей… Как просто, как мило, по-домашнему! Он сказал, что “Олекса” это для школы, такое себе альтерэго, а Леша только “для своих”. До сих пор гадаю, как смог хотя бы приблизиться к этим небожителям... Что во мне привлекло это остроумное, смелое, живое и яркое полуденное солнце? От него в голове кипит и плавится… С ним всегда так… так, словно падаешь с Ниагарского водопада, будто летишь на Пегасе, будто… Ах, Боже! Боже ты мой!       Я с трудом сдержал почти сорвавшийся то ли стон, то ли вскрик - незаметно для всех, под столом он… положил руку на мое колено! Испепеляющий, болезненный румянец прилил к лицу… Руки мелко задрожали, глаза от испуга и недоумения неприятно защипало. Раньше я не обращал внимания на его тактильность: манеру то приобнять дольше обычного, то убрать выбившуюся прядку волос - мало ли в жизни причуд. Гоголь, вон, вообще сахар грыз как Фру-фру да вязал, и ничего - хуже писать не стал. В нашей семье обнимать друг друга, гладить, долго держать за руки было не принято; от того открытые проявления нежности всегда невольно удивляли. Но теперь… Теперь во мне будто что-то переключилось, сломалось, стало одновременно ужасно, как в худшем из кошмаров, и так дурманяще-медово, как в самых странных, диких… таких, что я порой сам себя боюсь и презираю, грезах. Теперь от его голоса, тона, мучительного взгляда хотелось утопиться! Голова кружилась будто от шампанского… Все естество желало вскочить и бежать от него, от них всех, без оглядки, стирая подошвы, сбивая ноги в кровь! Но к чему этот сыр-бор!? Что такое, в конце-то концов, происходит?!       Как застигнутая врасплох мышка, я внутренне сжался и попытался прикрыть лицо руками. Если попросить Лёшу убрать руку, он подумает, будто меня это волнует. Будто я какой-то… боже, даже подумать мерзко! Наконец-то в моей жизни появился такой… такой человек, а я испорчу все надуманными страхами? В чем же они вообще состоят? Что ко мне, как к мусульманской матроне, прикоснуться нельзя?! Что за идиотизм! Ох, Господи боже мой, Господи… Как тяжело смотреть родителям в лицо, как неловко перед сестрой, как страшно вглядываться в искорки таких больших и глубоких, словно небо беззвездной ночью, глаз… Боже, как больно - сердце пропускает удары, а после диким зверем бьется о грудную клетку!       И в самом деле, вопрос совершенно в другом - меня волновало не то, что его рука (до сих пор, господи!) покоится на моем колене; будоражило, совсем особенно, тепло, исходившее от кончиков его пальцев. Запах его вещей. Энергичная пружинистость движений, ненавязчивая грация. Волновало совсем не в такой степени, в какой должно было бы… Будто бы он был…       Интерес этот, эта болезненная одержимость не вписывающаяся ни в рамки дружбы, ни природы и, словно мучной червь галеты, съедала изнутри… Я ведь… не мог подхватить Это как простуду в весеннее беспогодье? Как Это, ничтожная животная тень, поселилась в моей черепной коробке?! Разве вправе я испытывать к герою, пригревшему меня, зубастого лиса, посредственного, скучного, ничтожного аборигена, за пазухой что-то кроме благодарности и восхищения?! Иногда мне кажется, что во всех слабостях, вроде холодеющих рук и сгибающих пополам бабочек в животе, виноваты моя впечатлительность, совестная для юноши, и искреннее раболепствие перед другом, но иногда… Едва ли желание схватить его руку и обнимать ее, касаться кончиками пальцев упругой веснушчатой кожи, любоваться краешком улыбки часами, клубочком свернуться у его ног, можно назвать проявлением обыкновенной симпатии… От одной мысли хочется помыться! Я могу думать об Таком ужасе и улыбаться на камеру, изображая порядочного сына и доброго друга?! Вот бы сцарапать эту заразу, отгрызть себе что-то, отрезать, поломать, выдернуть, сжечь, лишь бы снова стать нормальным, как раньше! Как все вокруг! К горлу волнами подкатывала горькая тошнота.       Откуда, откуда взялась эта хтонь? Чего я хочу? От чего я… Этого хочу? Разве могут мне, выросшему в обычной, честной семье, нравиться…??? Я ведь не… Почему же читая одолженного у Тамары Григорьевны “Дориана Грея” меня не отвращало, а напротив бросало то в жар, то в холод от двусмысленных намеков автора… ведь он и сам был… бог ты мой! Как же стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно!       В болезненном и тошнотворном, словно нарыв, вареве мыслей я и не заметил, как фото-пытка закончилась. Будто издеваясь, родители попросили Лёшу на чай. Пяти минут не прошло, как чайник провал на плите, а на столе красовались хрустальные вазочки с вареньем и польскими конфетами, мамины пирожки с картошкой и разрезанный апельсин. Только во время новогодней лихорадки семья могла позволить себе такие разносолы.       Кусок не лез в горло - казалось, съешь я хоть крошку, меня наизнанку вывернет. Один запах еды вызывал отвращение… Последние несколько дней я и вовсе обходился одним печеньем. Мать была слишком занята чтобы контролировать, чем я питаюсь. Оно, в общем-то, к лучшему.       У Мари же с Лёшей на фоне беседы разыгрался аппетит - эти двое уплетали “Веночек” и выпечку с таким аппетитом, будто не ели со вчерашнего дня. Обрывки фраз долетали ко мне с опозданием, как если бы рыбе сквозь толщу льда надумалось послушать птичью трель. Точно какая-нибудь селёдка, я едва соображал, оглушенный водоворотом эмоций, от чего лишь поддакивал по инерции. Речь шла о выпускном. Привороженный, как мотылек пламенем свечи, я с трепетом и страхом любовался переливами его голоса.       -А па-а-ру на выпускной ты уже пригласил? - стреляя вульгарно накрашенными глазками, вдруг ни с чего поинтересовалась Мари. Какими мерзкими в одночасье мне показались ее пуховая кофточка и подстреленная, в мелкий горошек юбка…       -Да так… есть кое кто на примете. - подмигнул ей Леша. Сам не зная от чего, я вмиг побелел, как стена.       Сестра, зардевшись глупым рыже-малиновым румянцем, сдавленно хихикнула. Какая же она все таки… !!! С половиной школы на короткой ноге, другую держит под каблуком, а ей все мало! Вечно мало! У одноклассницы новая блузочка? Мадемуазель тут же упросит маму сшить вдвое лучше! На 14е подарят меньше валентинок, чем в прошлом году? На 8е марта она непременно блеснет на концерте, но зачем? Чтобы половина школы преподнесла ей цветы! Ее лучшую подружку выбрали старостой? Мария Давидовна непременно станет главой не только волейбольной команды, но и музыкального кружка в придачу! И, что невыносимо, вся эта “культурная деятельность” разыгрывается от скуки, обывательской скуки, от неистощимого желания вечно кому-то что-то доказать, вставить пять копеек! А теперь она посягает на то единственное, что мне дорого?! Змея ветхозаветная! Да она даже волоса его…       -Уж не с нашим ли Женькой ты вальс танцевать собрался? Все только и трещат, что ты его то так, то сяк пытаешься в люди вывести! - рассмеявшись от собственной колкости, смерила меня презрительным взглядом сестрица.       -А чего бы и не вывести? Братик твой очень даже очень. - небрежно пожал плечами он. Родители наблюдали за этим действом, многозначительно переглянувшись. Горло сдавило с такой силой, что я едва ли мог разглядеть узоры на ковре с оленями, украшенном по случаю праздника аляповатой бумажной цепочкой.       -Чудной ты! Таки-и-е девчонки за тобой бегают, а ты с этим справочником на ножках возишься! - едва не лопалась от неумелого кокетства она.       -Языката ты Хвеська, Машка! - с трудом сдерживался от резких слов я. Как хотелось поставить ее на место! Напыщенная, самодовольная, пустая!       -А ты нудный, нудный… Ну как его, на “з”?… Точно, зануда! Душный, как учебник по химии! До скончания века дальше своих биклей ничего и не увидишь! - с экспрессией дикой мартышки высунула язык она и сложила ладони в карикатурные очки. Леша, сохранявший до этого нейтрально-учтивое выражение, от души рассмеялся. Какой позор, позор!..       “Умоляю, уйдите, просто уйдите…” - как мантру раз за разом повторял я простое желание. Разве родители понимают!? Разве папе все равно?! Почему все так?! Они уже полчаса как должны были отчалить в гости с этой… крашеной! Почему в такие редкие от праздничной суматохи и подготовки к выпуску, только в наши с Лешей часы, домашние взяли и прицепились, как репей к собаке?! К чему эти глупые фото, беседы ни о чем, эта безвкусная, во всех смыслах, каша, когда так хочется… Чего? Чего? Боже, как же это все отвратительно!

***

      Косвенно противореча самому себе, оказавшись наедине, я не мог поднять взгляд на его красивое, прикрытое вуалью благородной задумчивости лицо. Все кричало и горело.       Леша, устроившись у меня под боком, вслух читал своего любимого “Всадника без головы”. Я всегда находил такое времяпрепровождение очень объединяющим и даже интимным - как много нового можно узнать о человеке, просто слушая, как он читает. Интонация, скорость чтения, умение отыгрывать персонажей… ведь это так важно. В детстве папа каждую ночь читал мне. Тамара Григорьевна на уроках любила декламировать стихи, когда была в настроении. В такие моменты передо мной представали лучшие, более совершенные, романтичные образы их. Я и сам безумно любил читать вслух, да было некому…       Когда же на крыше заброшенной многоэтажки, в свете неоново-розового, как подвыпивший фламинго, заката, Леша предложил прочесть что нибудь вместе… я понял, как сильно влип. Что что-то беспощадно изменилось. Будто на месте обрубков с мучительной болью на свет появились крылья.       За свою недолгую жизнь я боялся всего на свете: пчел, пауков, темноты, стальной коробки лифта, уколов, стать родительским разочарованием. В тот вечер я впервые испугался совсем другого, прежде невиданного зверя - себя. Я будто заглянул в зеркало и увидел не отражение, а какое-то новое, чужое, потустороннее существо. Вид его восхищал и одновременно отталкивал. Тогда в голову, словно выстрел, пришло осознание - за Лёшей, Олексой, моим единственным другом и идолом, ожившим героем книги, я, всего боящийся и сомневающийся, готов без раздумий спрыгнуть с крыши. Он стал для меня всем.       Сегодня же, взволнованный неудавшимся обедом и собственными мыслями, я в пол уха следил за перипетиями приключенческого сюжета. Горе кисейной Луизы Пойндекстер о невозможности быть с любимым, казалось таким нелепым и раздутым, что мне едва удавалось сдерживать истеричные смешки.       Сбивчиво дыша, я преступно разглядывал его аккуратные, затянутые в потертые джинсы, голени. Леша лениво покачивал ступней. Все было в замедленной съёмке. Я, как жучок, сложил лапки и застыл в куске удушающей, маслянистой смолы. Боже, вот бы он не услышал, как громко стучит сердце!       Расфокусировано я глядел сквозь предметы, в окружении которых прожил жизнь. Допотопные полки, уставленные книгами, цветы на подоконнике, рассада в стаканчиках из под йогурта, батарея мертвенно-желтого цвета, медный барельеф с березками, ковер на стене, заклеенная на зиму форточка, семья статуэток-слоников вдруг показались безумно чужими. Что они, когда рядом тот, от которого в комнате, освещенной лишь тусклым абажуром, становится ярко до рези в глазах!       -Жен-я-я, что-то ты совсем в облаках летаешь. Словил музу за хвост? - вдруг отложив Рида и воздушно улыбнувшись, нараспев протянул Леша. От хлопка закрытой книги я едва не подпрыгнул. Взгляд у него был совсем не недовольным, а каким-то… обволакивающе-заинтересованным. Так кот смотрит на миску свежеперекрученного фарша. От чего-то я почувствовал, что голым привязан к позорному столбу.       -Я… да-а не знаю, как-то что-то наверное вчера был… ох… - неумелые попытки оправдаться утонули в его… нет, не рукопожатии. Едва ли то внимательное, одновременно мягкое и цепкое соприкосновение рук можно было назвать рукопожатием. Пальцы предательски задрожали, будто листья во время грозы.       -Какие у тебя руки… Совсем как у музыканта. - не слушая мой бессвязный поток речи, вдруг заметил Леша. Он провел по моей ладони мягкими, как дорогой бархат, пальцами. Мне до дрожи, до тошноты захотелось выдернуть ее, спрятаться, стать пустым местом. - Будь у меня такие руки, я бы играл в сто крат лучше.       Все нарастающим ужасом полнилась голова. Как, неужели… неужели я так плохо скрывал свою одержимость, меня вычислили, рассекретили как… как дешевку? Может, он прочитал мои мысли, узнал все постыдные секреты? Вдруг он не так что-то понял?! Вдруг я сказал что-то не то, чем-то обидел его, задел?! Ведь он не просто так сейчас, тут, так… Как же, как же я виноват!       -Я бы отдал тебе свои руки. - выпалил я первое, что пришло в голову. И действительно, для него было бы не жаль не только рук, а и каждой частички души. Души мелочной и черной, как сажа, склизкой, такой странной и неясной, как дом колдуньи посреди леса, заросший мхом и порослью, мне самому неподвластной. Я бы отдал ему… едва ли не все, что бы он попросил. Только бы отпустил, только бы не мучил, только бы не…       Кто же этот таинственный незнакомец? Едва ли я знал Алексея Ветрова настоящего, скрывающегося за масками Олексы и Лёши. Наверняка, он соткан из лунной пыли и морских волн, капель искрящейся росы и ивовой коры, запаха костра и золота, сгибающихся под собственным весом, колосьев. Мне не хотелось быть им, занять звёздное место. Я мечтал стать песчинкой у его ног, снежинкой, тающей от его дыхания, сигаретой, которую он выкурит, пакетиком чая, который он выбросит. Едва ли то, кто он, что он такое, играло мало-мальскую роль. Казалось, я смогу по памяти нарисовать карту звёздного неба его веснушек. От него пахло конфетами и стиральным порошком.       Оценивая мой словесный пассаж, он по-тигриному пристально вгляделся в мое лицо. Как же ужасно я, наверняка, выглядел! Кожа да кости, сплошной синяк, разукрашенный поросячьим румянцем… Как стыдно, стыдно, стыдно, стыдно! На несколько долгих секунд хватка ослабла. Я, будто птичка, выпорхнувшая из когтей ястреба, хотел отодвинуться, отшутиться, перевести тему, вернуть все, как было, но вдруг… уверенно и расторопно, он перехватил мою руку выше и мягко, но требовательно и притянул к своему лицу! Не успел я возразить или оттолкнуть его, как он… боже, боже, боже, бог ты мой!!!       От касания губ к запястью, такого невинного и почти формального, я застонал. Казалось, ещё чуть-чуть и кровь разъест тонкие стенки сосудов, разливаясь по обивке раскаленной лавой, въедаясь в одеяла и простыни багровыми пятнами. Почему, почему, почему, почему, почему, почему?       -Почему…? - будто умоляя, сдавленно спросил я вслух. Рыдания удавалось сдерживать из последних сил. В это “Почему” я вложил всю ту боль, то отчаяние, покаяние и трепет на который был способен. - Неужели, ты меня тоже…       Любишь! Любишь! Любишь! - вертелось на языке краеугольное, детски наивное слово. Любишь или наказываешь?! Любишь или смеёшься? Любишь или ненавидишь?! За мою глупость, отсталость, редкие брови и тонкие ноги, несмешные шутки и душные рассуждения?! За мое безрассудство?! За тот стыд, тот позор, который я навлекаю, отбрасывая тень своего фанатичного чувства?! Бесовского, бессовестного, бессонного, беспросветного?!       Антрацитовые глаза, такие магнетические и сокрытые, отражающие все, словно зеркала, пылали мефистофельским огнем. Я был готов вопить до потери голоса, так мне было страшно. Ореол светлых, переливающихся перламутром, волос, окаймлял его чудовищно красивое, будто застывшее лицо. На миг, убийственный миг, его улыбка, ровная и прекрасная, показалась мне жестоким насмешливым оскалом.       -Да. - наконец сказал он, отрезая пути отступления. В голове живо представились разочарованный отец, разгневанная дикой фурией мать, заплаканная Тамара Григорьевна… - Да. Я тоже тебя хочу.       Эти четыре слова размазали меня, будто сапог насекомое. В ушах зазвенело. Нет, нет, нет… не может быть, нет… как же так? Это наверняка злая, несмешная шутка, недоразумение, наука мне, месть за неосторожные взгляды и гадкие мысли! Ведь я сам гадок, мерзок и гадок! Как я могу…       То ли восхищенно, то ли яростно он, не разрывая зрительного контакта, поймал мой подбородок. Я, как заколдованная зверюшка, не мог пошевелиться - паралич сковал тело пудовыми цепями. Годы воспитания, занятий, самодисциплины прожигали дыры до самой кости.       Нет, не только здравый смысл пытался одернуть меня, придать сил на побег, вырваться. Нее-т… Во мне проснулось что-то намного более древнее, глубокое. Такое чувство возникает, когда сворачиваешь в переулок и краем глаза замечаешь странную, следующую по пятам фигуру. Это не было самоедством. Не было страхом перед нереализованными фантазиями, моральными нормами и осуждением. Нет. Я боялся его. Ужасно-прекрасного и прекрасно-ужасного. Сильного и неприступного. Ломающего.       Превозмогая почти физическую боль, я ответил на его поцелуй. Вкус изящных, словно вытесанных из камня, губ смешивался с моими слезами. Карамель и соль. Мармелад и соль. Полынь и соль. У меня не было сил. Я позволил вертеть собой так, как ему заблагорассудится. В глазах темнело и плясало: бело-желтые узоры и цветные мушки скакали и переплетались, стоило моргнуть. Небывалое прежде отторжение к себе горело в каждой частичке тела: в слипшихся от слез ресницах, в саднящей челюсти, в безвольных ногах и гудящих висках. Я ненавидел себя за каждый его властный поцелуй, за каждое прикосновение пальцев по щеке. У меня не было сил, не было воздуха. Ничего не было. Меня не было.       Осталась только боль. Он обещал, что сделает это быстро. Это оказалось ложью, но едва ли я заслуживал на что-то большее, чем ложь, раздвигая ноги. Едва ли я вообще на что-то заслуживал. Казалось, с каждым его движением я был дальше от себя прежнего. Разве ему не мерзко было прикасаться к моим плечам, животу, бедрам? Я чувствовал себя так, будто был облит помоями. Глупая, безвольная, разбитая кукла... Должно ли кого-то заботить, что куклу разрывает, раздирает, полосует изнутри…       -Да не хнычь ты. - только и сказал он, поправляя налипшую прядь волос.