Мой дядя самых честных правил!

      -Знаешь, сегодня мне снился сон.       -Echt, mein Schatz?       Сквозь километры Евгений почувствовал, что Моника улыбнулась. Он явственно представил, как очаровательно она наклонила голову набок, будто любопытная лисичка. Фрау Мерхенвальд обожала все то загадочное, символическое и мистическое, что пронизывает жизнь даже самого отъявленного скептика. Она с интересом выслушивала чужие сны и подолгу размышляла над их деталями.       -Я прогуливался по наполненной закатным солнцем холмистой долине. В отдалении смиренными овечками паслись фермерские домики, душистые травы стелились под ногами. В теплом воздухе витал запах костра, выпечки и сена. Поблизости не было людей, но чувствовалось, что это место любимо и обитаемо. Мной овладела странная безмятежность: я, будто маленький, радовался тому, что могу ходить, смеяться, дышать, думать. Само осознание собственной жизни и живости приносило счастье. Без видимых на то причин я сорвался в бег; мимо проносились бабочки, стрекозы и такие, знаешь, крохотные жучки с рябыми спинками; громко чирикали и разлетались потревоженные воробьи; тучные коровы поднимали умные, блестящие глаза. Я все бежал и бежал, минуя мостик, переброшенный через ручей, золотистые снопы сена, церквушку, окруженную березами, и даже не заметил, как оказался у кромки густого древнего леса. Верхушки деревьев терялись в вышине, пропуская лучи нехотя, золотыми латками. Чаща переливалась оттенками изумрудного, оливкового и лилового. Хоть это место не проявляло видимой враждебности, было очевидно, что за мной наблюдают. Кто? Не могу сказать точно, это, скорее, ощущалось в воздухе. Все там казалось таким… странным: одновременно и реальным, и сказочным.       Птицы чирикали отдалении. Приглушённые шорохи говорили о присутствии здесь жизни. Что-то негромко барахталось в кустах. «Наверняка толстый бурундук или заяц» — поспешил успокоить себя я, но сердце все равно неприятно кольнуло. В чем штука — на первый взгляд лес был нормальным: со мхом, грибами, мошками, шишками, мышками и прочей нечистью, но что-то, до сих пор не знаю что, в нем было не так. Определенно не так.       В решительном порыве вернуться, я начал было искать тропку, по которой пришел, как вдруг, сам того не желая, обернулся на внезапный шум. На полянку, подсвеченную солнцем, выпрыгнул громко стуча копытами молодой олень. Сам — рыжий, ножки тоненькие, тело со светлыми подпалинами, шея изящная, гибкая, пара резных рожек торчит, а нос темный, блестящий, как пуговка, и глаза… ну совсем человечьи! Косой луч зажег их — сколько необъяснимой грусти, признательности, трепета смотрели на меня! Меня будто током ударило — так на меня Ян временами смотрит, хоть убей, не знаю почему!       Несколько мгновений мы просто рассматривали друг друга; не как угрозу, скорее пытаясь понять, как так получилось — за что судьба столкнула нас лбами? Спустя долгий миг я опустил взгляд… и едва не вскрикнул — вся поляна была залита красным! Полевые цветы: ромашки, васильки, колокольчики, все они стали алыми, как маки! Когда глаза привыкли к свету, я наконец различил древко стрелы, застрявшей в нервно вздымающейся груди рогатого. Кажется, она приносила животному огромную боль. В головокружительном порыве помочь, я приблизился на несколько шагов. Что я собирался сделать? Переломить стрелу, вытащить древко, донести дикого зверя до деревни? Я то и Ленскому клеща вытащить не смог, а тут…       Олень долго, томно сверлил меня тем же, полным горя и неясной надежды взглядом. Казалось, еще пару шагов и я смогу прикоснуться к нему, провести рукой по влажному носу, ощутить мех кончиками пальцев… как вдруг, будто очнувшись от транса, он, все еще истекая кровью, поднялся на дыбы, гордо мотнул головой и ускакал в гущу сизых зарослей.       Я кинулся за его уплывающим образом: ветки трещали, кровь в ушах гудела, дыхание сбилось, лицо болело от царапин и колючек. Мы соревновались наперегонки с очевидной мыслью — он быстрее. Мне его никогда не догнать. Это его земля, его дом. Но я бежал, сбивая ноги, обдирая кожу, разрывая одежду, бежал на встречу неизвестности. В какой-то момент мне казалось, что я почти догнал его! Расплывчатая рыжая фигура маячила на периферии… Отчетливо слышался цокот, шум ломаемых кустов и хрипящие вздохи зверя. Испуганные бешеной гонкой птицы хлопали крыльями… как вдруг, я проснулся. С криком.       -Льюбопытно… — на другой стороне провода чувствовалось замешательство.       -Как знаешь, сны, которые мне обычно снятся, ни что иное, как кошмары. А тут…       -Echt interessant…       -Почему-то не могу выкинуть этот сон из головы.       -В ньекоторых сказках кровавыи сльед зверя приводьит в мир мьертвых…       -Бежать к нотариусу за завещанием? — Женя негромко засмеялся. — Ленского, аки Кота в Сапогах, так и быть, отпишем Яну. А тебе пряничный домик. По рукам?       -Гльупый. — неожиданно серьезно ответила ему Моника. — Чьясто смьерть в сказке — просто испытанье. Ты никогда не вернешсья таким, как был прьежде.       -Я уже давно не такой, как прежде… — отмахнулся было он.       -Просто берегьи себья. Verspreche es mir! — с нарастающей напряженностью то ли попросила, то ли потребовала она. Что так взволновало ее?       -Ich verspreche es dir. — повторил он, как заклинание, а после задумался. Беречься… Для чего? Переживать за себя он давно перестал — ну собьет машина, или хватит удар, заберет море или неудачная операция. Что с того? В общем и целом, в этой жизни он видел и попробовал все, что хотел. Гораздо больше Женя жалел тех, кто останется. С другой стороны, а кто, собственно, останется? Кому до него, чудака средних лет, будет дело? Пожалуй, Монике — с годик-два. Она нежно любит его, но в холодном уме и выдержке ей не откажешь — мадам крепче их всех вместе взятых. Его любимый железный канцлер… В ее судьбе бывали и черные, и белые полосы; важно другое — она никогда не останется одна. Ленский погорюет с месяцок, а после вернется к счастливой собачьей жизни. А вот Ян… Ян… В голове всплыла яркая картинка: племянник, перепачканный мукой, пританцовывает под «Whenever, Wherever» Шакиры, замешивая тесто. Такой красивый, молодой… живой. Светящийся изнутри. Солнце подсвечивает его волосы: каждая кудряшка загорается медными искорками. Кухня, позолоченная закатом, пахнет ванилью, пряностями и лимоном. В воздухе летают пылинки. Строчку «Can't you see? I’m at your feet!» он пропевает, повернувшись к Жене. Он жестикулирует руками, будто отрывает что-то от сердца, а после кружится, шлепая босыми ногами по кафелю… Женя и сам не заметил, как ни с того ни с сего улыбнулся. Может, ради таких моментов стоит прислушаться к словам Моники?       Бывшие супруги помолчали. Было слышно, как неподалеку вскрикнула чайка. Евгений молчал о паре пристальных, уставших и любящих, кающихся и вызывающих, чем-то безумно цепляющих во сне и наяву, глаз, а Моника… о чем молчала Моника, было известно лишь ей одной.

***

      Волосами мадам Мерхенвальд играл изумрудный бриз — будь Ян художником, морской ветер, любовно играющий шелковистыми, лоснящимися на солнце, иссине-черными прядями, на его полотне точно был бы изумрудным. Изумрудным, солёным, по-детски игривым, но мудрым. И старым. Чудовищно древним. Неужели этот невесомый поток воздуха видел то, о чем мы, простые смертные, можем лишь читать в старинных текстах и смутно догадываться?       Белая широкополая шляпа с длинными лентами придавала Монике артистичности, флёра прошлых десятилетий. Разве не могла этакая, скажем, Сьюзи Картнер или Изабелла Тильяни, или Милана Серебрянова-Мюллер, также нежится на шезлонге в лучах обжигающего солнца тридцать, сорок или семьдесят лет назад? Черные очки, рубашка, накинутая поверх сплошного купальника цвета бургунди, острые ноготки и помада в тон, дамская сигарета, книга с небрежно заломленным корешком, отложенная ради телефонной беседы — не лиши мать-природа Яна страсти к противоположному полу, кто знает, чем могло бы обернуться созерцание столь чувственных красот. Истерично хихикнув, парень в который раз вспомнил слова бывшего о собственной нравственности.       Ян шел вдоль берега, ища разноцветные камушки и ракушки. Все: шум волн, запах соли и йода, его собственная поступь, неуклюже утопающая в песке, силуэты кораблей на горизонте — походили на странный, ирреальный сон. И все же это было так. Он подобрал красивый, поблескивающий от морской воды панцирь мидии. Коричнево-бурый, внутри он был перламутровым, переливающимся, будто сахарным. Ян повертел его перед глазами, а после удовлетворенно положил к другим находкам.       Как он здесь оказался? Вот уж настоящая сказка — мадам Мерхенвальд захотелось на несколько дней махнуть в отпуск, отпустить и забыть, так сказать. В круиз был приглашен не столько Ян, как Женя, но, как это часто бывает, именно в те выходные дядино начальство назначило внеурочную проверку. «Поезжай, обязательно поезжай, мой хороший! Ты вон и так пол лета, считай, проболел… Жаль, что я не могу быть с вами, но смотри на все проще — это ведь не последний наш уикенд, правда? Моника о тебе самого лучшего мнения, да и ты наверняка устал от компании пенсионера-меня, а?». Устал… подмечено тонко. Конечно, Ян устал, смертельно, хоть вешайся. До такой степени, что в голове мутнело и ноги подкашивались от одного жениного запаха и звука шагов. Он учился жить с новой напастью и во многом, надо признать, даже преуспел: больше не вздрагивал, стоило дяде ненароком прикоснуться к нему, улыбался, когда хотелось прижаться к любимой спине и плакать, щебетал певчей птичкой после ночных истерик как ни в чём не бывало. И все же, каждый день, после стольких потраченных нервов на самокопание, он обнаруживал, что влюбляется все больше. Больше, больше и больше. Как точно английское «fall in love» — упасть, провалиться в любовь! Он и он падал, и проваливался, утопал… «Ещё чуть-чуть и сойду с ума. Конечно, я ни слова не скажу ему и не сделаю ничего дурного, но дьявол побери… Мне действительно нужен свежий воздух. Я устал от постоянного контроля. Устал быть собой.» Отчасти приглашение Моники и внезапная работа дяди стали спасательным кругом для него.       Ян разжал ладонь и долго рассматривал молочно-белый кусочек стекла: волны стерли острые грани, превратив результат чьей-то попойки в маленькое произведение искусства. Осколочек моря… Когда время, подобно водной стихии, обломает ядовитые шипы его горькой мании, превратив ее в размытое, полу-придуманное воспоминание?

***

      На море медленно опускались сумерки. Отдыхающих стало в разы меньше, что позволило молодому человеку и его спутнице, возраст которой можно было определить, лишь заглянув в паспорт, занять место у самой воды. Прибрежные кафе заманивали посетителей неоновыми вывесками, парочки и компании прогуливались по набережной, держали заходящее солнце в ладошке и болтали о какой-то ерунде. Пальмы и оливы лениво покачивались, кивая пыльно-зелеными ветками. Серп луны, тонкий и острый, уже сиял на небосклоне.       -Хорошо здесь, конечно… — Ян болтал ногами в пенной воде, рассеянно всматриваясь в бескрайнюю водную гладь. Спокойные волны лениво играли выброшенными на берег ракушками и галькой.       -Хорошо, но-о-о? Слушать всегда нужно послье слова «но». — спросила Моника, любопытно взглянув на парня поверх очков. Опершись на локоток, она полулежа делала какие-то пометки в блокноте.       -Но все-таки чего-то нехватает. Или кого-то…       -Есльи ты о своем льюбимом дьядюшке, знай — он обгрорьел бы в первыи день, а послье, причитайя, не вылазьил из номьера. «Oh Gott, Schatzi, rette mich, haben wir da saure Sahne?!» Кто йему доктор — с Посейдоном нужно дружьить. — хохотнула Моника, удовлетворившись расцветающей на лице собеседника горьковатой, но искренней улыбкой.       -Если честно, не только о нем… О нем, конечно, тоже, часто и густо, даже слишком, но-о… не только о нем. — зардевшись, затараторил он, что, само собой, не осталось незамеченным парой чутких женских ушек. Несколько раз медленно вдохнув и выдохнув, Ян наконец собрался с мыслями и продолжил. — Вы сейчас сидите с блокнотом совсем как моя Ника… Вы ее, конечно, не знаете… Ника, моя лучшая подруга, везде таскала с собой альбом или скетчбук: на ночевки, в парк, в кафе, универ, на природу. Она была очень талантливой художницей, создавала невероятное… когда-то. Она… Ее не стало недавно. Вернее, не так давно. Не хочу нагружать вас — отпуск и все такое, но… здесь, на берегу моря, я чувствую себя особенно маленьким. Все будто двоится. Раньше мама каждое лето возила меня на Черное или Азовское: пацаненком я обожал плескаться до посинения, собирал ракушки, не переставая клянчил сувениры и сладкую вату — что такое для городского выбраться из каменных джунглей, целыми днями бездельничать и видеть только его — море… Такое гордое, необъятное, вечное. Кажется, я могу любоваться им вечно. Я и сейчас любуюсь, но все… совсем другое. Ники больше нет. Мама ни в какую не хочет уехать из страны, где больше ни в чем нельзя быть уверенным. Прошлое — руина. Кроме дяди у меня и нет никого… Я часто думаю, где все свернуло не туда? К этому привела череда моих собственных ошибок, или мне просто не везет? — Ян нахмурился, подобрал прибрежный камушек и с силой бросил в сине-серую воду. Бульк, и море мгновенно сомкнуло пасть над потревоженными волнами. Помолчав с минуту, он неожиданно пристально всмотрелся в лицо Моники, а после спросил. — Я могу задать вам личный вопрос?       -Можешь. А отвечу я или нет — мое дело.       -Спасибо. — слабо улыбнулся Ян. — Сегодня мне снилась Ника, впервые за несколько месяцев… Мы прогуливались по чистому, окрашенному в розовый, пляжу на заре. Почти все стерлось из памяти: мы болтали о чем-то, шли не разбирая дороги, радовались погоде — при жизни она не меньше моего любила воду. Было безмятежно, понятно, просто. А потом все закончилось — я проснулся… Голубо-лиловый свет уже пробивался сквозь шторы. Я выглянул в окно — первые купальщики спешили на пляж, рассекая утро цветастыми плавками, но, конечно, ни один из них не был моей подругой. Тогда осознание собственной беспомощности обрушилось на меня волной — стало так одиноко, пусто… Я уже хотел было вернуться в постель, сослаться на головную боль и провести день наедине с собственными мыслями, как проснулись вы. С чашкой кофе я наблюдал, как вы краситесь: наносите крем, слегка подрисовываете брови, припудриваете лицо, красите губы. После мы перебросились парой шуток, позавтракали, разобрали чемоданы, забросили вещи в стирку. Эти простые действия отчасти выдернули меня из уныния. Скажу честно — вы были и остаетесь для меня чудесным, но чужим человеком. Мне все ещё плохо, но ваша компания, тем не менее, согревает… Я разучился быть один, особенно сейчас, а может и никогда не умел… Наконец, хочу задать свой вопрос — как Вы решились расстаться с дядей? Между Вами с Женей не было особенных разногласий, тогда почему? А, самое главное, как Вы после этого себя чувствуете? Как сохраниться, не потерять и не загубить себя?       -Это куда больше, чьем одно «почему?». — ответила Моника. Тон ее изменился, стал более усталым, вдумчивым. — Спрашьивал ли ты о чем-то из этого дьядю?       -Нет… Вначале было вроде как неуместно, а сейчас… неуместно вдвойне. — скомкано бросил он и опустил глаза. Как видно, оба собеседника не спешили разбрасываться козырями.       -Почему? — она отложила блокнот и сняла очки — искала дьяволов, кроющихся в деталях. «Что себе задумал этот мальчишка?».       -Потому что я люблю его. — сказал он просто. Что-то почти незаметное, но важное изменилось в его лице. Может, взгляд обрел особенный блеск и решимость? Или губы одновременно сомкнулись плотнее, но вместе с тем растянулись в легкой улыбке? — Не хочу причинять боль тому, кому люблю.       -Значьит менья тьебе не жалко?       -Нет. Я вас уважаю, но не жалею. А главное — не люблю.       -И не боишсья, что я сделаю тебе больно?       -Нет. Я боюсь одного — что больно мне сделает он. И он делает. Но иначе и быть не может.       -Правда?       -Правда. Нужно уметь отдавать… — вдруг он остановился на полуслове и задумался: было и без того сказано много лишнего; выдать же себя окончательно — рыть могилу голыми руками, но молчать — … нет, он больше не мог молчать. Ян вдруг осознал, как долго правда сжигала его изнутри. Слова сами полились с уст. — Но в то же время… Мне завидно. До смерти завидно. Я понимаю, что не вправе злиться на то, что у него есть личная жизнь, и даже наоборот, нужно радоваться, но… Я не могу. Я ревную. Мне стыдно, но в тоже время… Я ненавижу, когда он пропадает надолго. Зная, что он с какой-то очередной… кем-то, мне крышу сносит. Я будто призрак. Завистливый, одинокий, бесцельный. Надеюсь, вы не считаете меня каким-то… даже не знаю каким, идиотом или ребенком? — он обхватил колени руками и принялся нервно теребить край рубашки. Жениной рубашки, которую он беззастенчиво стащил из его комнаты перед отъездом.       -Ньет, не считайю, Schatzi, не считайю… — неожиданно лицо Моники посветлело, а взгляд подобрел. — Ты готов сньять розовые очьки?       -Да. — сказал он, как отрезал, ни секунды не задумываясь. Что бы она не сказала, хуже точно не будет.       -Сама не знаю, почьему тебье это говорью, но раз ты так этого хочьешь… Твои обожайемый, как ты сам не раз сказал, Женья, такои чудьесный, вниматьельный и интерьесный, любьит только одного человьека на землье. От макушки до пьят, грустного и весьелого, умного и ужасно глупого, хорошьего и ведущего себья, как посльедний Arschloch. (Ян, сам того не осознавая, затаил дыхание и побелел, как полотно. Заметила ли это мадам Мерхенвальд в сумерках?) Себья. Он самый большой эгоист из всьех, кого я знаю. Он не любьил меня никогда, слышьишь? Ни-ког-да. Даже не пытался врать — считал притворное «я тебья люблью» пройявлением высшего неуважения. — она сдавленно засмеялась. — Ни разу не слышала этих простых слов в свой адрьес. И дьевченок своих он не любьит, что бы в моменте кому ни говорьил. И мать твою. И бабку. Ни-ко-го.       -У моей семьи непростые отношения с дядей, и я, смешно сказать, даже не знаю почему… Бабушка запрещала даже говорить об этом, а мама уклонялась от ответов. Возможно, Женя рассказывал вам, почему…       -Если ты когда нибудь что и узнайешь, точно не от меня. Это не мой секрет. Хочешь — спрашьивай лично. Если вы и в прьямь так близки, как ты говоришь, возможно, он тебе расскажьет… Но верньемся к твоему изначальному вопросу — почти двадцать лет назад я шла в подвеньечном платье с букьетом ирисов и уже тогда знала — мои женьих, мои будущий муж, менья совсьем не любит. Ценит, считайет красивой, умной, смьелой, ньикогда не обидит, будьет поддерживать и помогать, но ни капли не льюбит.       -Погодите, то есть Вы… Знали все, но решили остаться? Как же Вы согласились на это… это… издевательство?       -Ян, Ян, какой ты еще все-таки юный… — она мягко провела по его щеке и вздохнула. — Я его льюбила. Искренне, жертвьенно, как львица… А ему со мной было удобно. Мы подходьили друг другу. Этого было достаточно длья многих лет счастливой жизни.       -Но почему тогда…       -Виной всему время. Я выросла. Женья же почти не изменился. Когда мойи чувства начали угасать, и мы, не считайя общего быта, начали вести собственные, независимые жизни. Нам все ещье было комфортно вместье, но это просто… не имело смысла. Я устала от этого застойя. Спокойствийя, размеренности, предсказуйемости. — выдержав небольшую паузу, она продолжила. — Одна из чьерт твоего дядьи — нерешительность. Он боится громких слов, ответственности. Это и не плохо и не хорошо, просто особенность, как цвет глаз или форма носа…       -Успел заметить… — буркнул под нос Ян.       -У этого есть причины. — пожала плечами она — Если он тебье правда дорог, мой тебе совьет — не пытайся его винить или переделать. Но, возвращаясь к темье, на этом все и закончилось… Я ушла пьервой. Мне было жаль его, но ещё жальче себья. Я больше не могла заботиться о ньом, как прежде, злилась на мелочи, специально придумывала поводы, чтобы дольше не быть дома. Больше я не могла обманывать саму себья. Поэтому я собрала вещи и… так начьялась наша новая жизнь.       -Это того стоило?       -Да. На всье сто. Конечно, по-началу было непривычно, одиноко, даже плохо. Но я переболела, перестрадала, переждала. Это было необходьимо, чтобы начать что-то новое. Прекрасное. Также я не позвольила себе опуститься к дурным привычкам прошлого. (Ян вспомнил, как Женя мельком упоминал, что «В молодости Моника пила больше, чем следовало») И знайешь почему? Потому-что я польюбила себя. Поняла, приняла, и простила.       -Простили… Да, пожалуй, это важно. — он глубоко вздохнул. Корабль, на который был устремлён его взгляд, уходил все дальше в море. Жёлтый свет окон терялся в дымке, выплывающей из-за горизонта. Поежившись, он крепче обхватил себя руками.       -Это первостепенно. Прости себья и ты. Не знаю, что у тебья на душе, но… Прими то, что нельзя изменить и будь готов взять ответственность за то, что любишь. Это и есть настоящая взрослость.       «Простить… поверить самому себе и найти дзен… Разве я могу? Разве я этого заслуживаю?» — пронеслось в голове Яна. Воронка, темный круговорот — эти мысли преследовали его постоянно, тягучие, неприятные… Вслух же он, неожиданно даже для самого себя, спросил то, что давно пряталось на дне, как бережно хранимое девушкой платье с выпускного. — Как думаете, Женя меня любит?       Моника долго смотрела ему в глаза, подперев подбородок аккуратной ручкой. Наверное, с равной загадочностью Сфинкс рассматривал Эдипа — человечишку, позволившего себе заглянуть глубины, недоступные смертному. В какой-то момент Ян был готов извиниться за эту неосторожную глупость и перевести тему, как вдруг алые уста напротив открылись.       -Не знаю… Не знаю, что тьебе сказать. Ещё ньедавно я бы и не подумала отвечать на что-то подобное, отмахнулась, но теперь… Хм… Думаю, в каком-то смысле — определенно да. Он ни к кому давно так не привязывался. (Теперь Ян чувствовал, что багровеет, как сортовая редиска. Он поспешно поднял ворот рубашки и опустил голову). Сейчас ты одинок — это пройдет… Женя не простой, очень не простой человек. Любить его — совсем не так легко, как кажется на первый взгляд. В нем много циничного, равнодушного, гордого, холодного, отстраньенного, даже темного. В свое время я осознала, что устала и хочу от жизни нового. Его приоритеты остались неизменны — комфорт и спокойствие, спокойствие и уверенность. Поэтому и мы разошлись… Если же ты готов взять на себя ответственность и стать частью его семьи — вперёд. Только не надейся на легкий путь. Если ты достаточно умён, а ты, как минимум, не глуп, разобьешь не один десяток очков-сердечек. Стоит ли оно того? Выбирай.       Моника поднялась, обтрусила книгу от песка и, не говоря ни слова и не оборачиваясь, направилась в отель. Ян же ещё долго сидел на берегу, вслушиваясь в шепот волн. Осознание, внезапное озарение било его по голове кувалдой — это, его странное, непонятно откуда и за что взявшееся чувство никуда не пройдет, по крайней мере так внезапно. Чем дальше он убежит от Жени, тем больше потеряет себя. Судьба действительно несправедлива, но вот он — шанс, последняя черта, после которой повернуть назад будет нельзя. Что делать? Воспользоваться возможность и сбежать? Обрезать контакты и уехать в большой город? Нет… Нет, это было невозможно. Уже невозможно. Слишком поздно. Что делать?.. «Учьиться, приспосабливаться, прощать и любьить. Себья. И его» — эхом прозвучал голове голос Моники.       Он крепко-крепко зажмурился. Исчез свет луны, фонарей набережной, вывески стоящего неподалеку кафе и натыканных по берегу отелей. Тогда воображение нарисовало, такой дорогой сердцу, образ сводящий с ума: надежный, теплый, любимый… Его запах, пыль, оседающая на стеклах очков, шуршание перелистываемых страниц, прохладные руки с длинными пальцами, ровная красивая спина, улыбка, такая нежная… Ян потерся щекой о рукав дядиной рубашки. «Пускай меня назовут самым конченым и ужасным человеком на свете, я все равно буду любить тебя. Я никогда не смогу сказать этих слов тебе, но я буду бороться. И беречь. Больше не сбегу, потому что я люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю тебя! Наконец-то по-настоящему люблю!» — шептал он улыбаясь и плакал.