Мой дядя самых честных правил!

      -Мама, я хочу этого!       -Ян, матерь божия, так дела не делаются!!!       -Что с того?! Я уже взрослый, слышишь! Назови хоть одну причину, почему мы с Женей не можем этого сделать!       -Хоть сто одну! Сын мой, включи голову, как это будет выглядеть?! Он ведь, в конце концов, твой дядя! Твой родной дядя, твои плоть и кровь!       -Хочешь сказать, это меняет суть дела?!       -Еще как! Не стыдно будет после ему в глаза смотреть?! Ведь у вас сейчас все так хорошо…       -А будет ещё лучше!       -Мелкий ты… эгоист!       -Не начинай! Что в этом, в конце концов, такого?!       -А ничего! Слишком много ты на себя берешь! Не суйся туда, где не…       Я сбросил ее на полуслове и, скрежеща зубами, выключил телефон. Елки зеленые, зачем быть такой в момент, когда мне как никогда нужно доброе слово?! Быть такой, такой… такой как всегда! Невозможной! Ханжой! Моралисткой!       Беседа с маменькой перекатывалась в голове, как раскалённый шар. «Ишь ты, переезжать намылился! Куда и за какие шиши?! А главное зачем?!» — снова, снова и снова! Да если бы она знала! Черт! Как же больно! Виски гудели так, будто по ним от души били сковородкой.       Потягивая вчерашний кофе, я невидящим взглядом уперся в ковер. Треугольнички и ромбики, ромбики и точечки, полосочки и кружочки… Сука…       Мысли разбегались, перемешивались, водили хоровод и, как дикие звери, раздирали черепную коробку. Выпить цитрамон? Фаниган? А, может, просто выпить? Глаза болезненно покраснели. Может, лечь спать? Нет… Надо бежать, бежать, что-то делать! Надо, но, мать его, что? Бред сумасшедшего… Может, это действительно он? Знобит. Температура? Может, я просто того?.. Мышка-сосиска, кошка-картошка, ку-ку я немножко… Может… Срань господня…       Переезд… Пере-езд. Ха… Кого «пере», с кем «езд»? Чудное слово. Куча коробок, уборка, облака пыли, горы мусора, бумажки, возня с техникой, отодвигание диванов и выбивание ковров… Кто бы подумал, что я по собственной воле буду как крыса с корабля бежать из дома, ставшего таким родным, таким чудесным, таким… своим! Дома с большой буквы. Места, где ждут…       Здесь хорошо. Хорошо просыпаться под пение птиц; копаться на полках, установленных тысячью мелочей; готовить на кухне, пританцовывая под любимую музыку; выкуривать сигарету за сигаретой, любуясь закатом… Слишком хорошо, чтобы быть правдой. В небесной канцелярии от души посмеялись… за что, спрашивается? За гордость? За глупость? За желание быть хоть кому-то нужным?       Искры радости в мелочах, в повседневности, в каждом дне… Чёртов рай! Едва ли я когда-либо был так счастлив! Так счастлив и несчастлив одновременно… Виной и тому и другому был он.       В каждом уголке, каждом звуке, каждой пылинке был он. В мотыльке, вьющимся у лампы. В тиканье часов. В росинке, свежей и искрящейся. В диске луны, выплывающей из-за холмов. В ягодах черешни, налитых, кроваво-красных. В тени жасмина. В летнем сне, солнечном луче. Без него все утратило бы волшебность, привлекательность, смысл… Я, кажется, схожу с ума. Ха-ха, вот так номер! Ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха!!! Ха-а…       Я просыпался с первыми птицами? Старался умыться так тихо, чтобы не разбудить его; открывал кран лишь наполовину; переступал скрипящую половицу в коридоре. Я копался в книжном шкафу? Искал книги, которые он упоминал лишь вскользь. Как идиот рассматривал сувениры, привезенные из их с Моникой путешествий. Италия, Франция, Испания… Изучал на фотографиях каждую его черточку. Сколько ему тут? А там? 15? 20? 35? Я готовил. Что он хочет сегодня: блинчики или картошку с отбивными? Может, закажем пиццу? Hallo, ich hätte gerne eine Pizza mit Salami ohne Zwiebel, danke! Никакого лука, мне и спрашивать не надо. Вечерняя сигарета? Ха, само собой в приятной компании! Стоило солнцу опуститься, как я, глупый лунатик, уже стучал в его дверь. Заветное «заходи, мой хороший» отзывалось трепетом в груди и волной мурашек. Его кабинет выходил в сад. Там он показывал созвездия и рассказывал о них. Читал для меня. Мы играли в шахматы. Слушали музыку. Бок о бок встречали рассвет. Едва ли за мою биографию набралась бы и половина той магии, той наивной романтики, как за эти несколько месяцев. Я, как вор, любующийся переливами краденной броши, ловил каждое мгновение: днём и ночью его смеющийся взгляд, поэтичный трепет ресниц, движения рук, мечтательный профиль. Я и был вором. Я был безумцем. Ненормальным. Я был… Кажется, я… Разве можно не признать очевидное самому себе?.. Но такое!!! Господи… аэххх, Господи… Я, кажется, влюбился.       Не просто очаровался или привязался. Влюбился. Я его люблю. Люблю. Люблю? Может, все не так? Может, я неправильно понял? Запутался? Ха, запутался ты, приятель, в любом случае! Точно ли это…       Мои чувства намного глубже, неоднозначнее того, что я испытывал к Владу… Это не прямой, натянутый, как струна, поток: стремительный, бурный и конкретный, а, скорее, обволакивающий туман. В белесой дымке дышится легко и влажно, так хорошо: пелена застилает глаза, оседает на кончиках пальцев, проникает в легкие… Морок не рассеивается, а наоборот, сгущается, прибывает, обнимает, давит… Волосы, одежда, душа — все пропитывается, наполняется им!       Я ведь больной, да? Черт возьми, черт возьми, черт!!! Не так страшно признать это в отрыве от контекста, в голове… Разница в два десятка лет? Плевать, разве это чудо света? Любви все возрасты покорны! Как говорил Заратустра, я ведь люблю постарше, ха!!! Между нами пропасть материального положения? Не всю же жизнь быть в содержанках! Не важны мне и его цвет волос, размер ноги, знак зодиака, вес, рост и прочие паспортные данные. В редкие минуты честности, они же минуты отчаянья, я признавал, что буду любить его таким, каким бы он ни был: горбатым, чумазым, косым или кривым. А ведь он ни косым, ни кривым не был, более того…       Неужели я смог бы заговорить с ним, пригласить в кафе, обменяться номерами, будь он просто знакомым? Соседом? Парнем из Тиндера? Увы, мог бы… Мне было бы все равно, узнай мать ненароком. Я был бы предан, как собака. Я бы простил каждый его недостаток. Я бы работал, работал над собой, над отношениями, как только мог. Я бы в лепешку расшибся, сделай это его хоть на пол дня счастливым.       Казалось бы — в мире перенаселение, Индия и Китай бьют рекорды! Выбирай любого — белого, черного, красного! Как бы не так…       Между тем, он мой друг. Единственный. Единственный, кто за уши вытаскивал из болота отчаяния. Единственный, кому на меня не все равно. Единственный… Доверие таких людей не предают.       Хуже того, мы родня. Как упрекнула мать, плоть и кровь. Каким образом… Каким, сука, образом эта воздушная привязанность, помешательство, странный фетиш могли вылиться в… отвратительное, противоестественное желание?! Я ведь из нормальной семьи, не псих, не имбецил, не извращенец! Таргариены даже не мой любимый дом в «Игре престолов»! И он никогда меня не то, что пальцем не трогал, а и намека не давал… Ко мне отнеслись как к человеку, а я…       Я люблю его — с этим озарением приходится жить уже несколько недель. Сначала это казалось легкой недосказанностью, изюминкой, шуткой на грани добра и зла. Как удобно было списывать все на сердечную дружбу, обаяние момента! Теплые вечера, благоухание ирисов, сводящий с ума запах ночи? Или его запах? Ландыш, красное дерево, зеленый чай, нотка ванили, запах книг… Ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха! Какая же я тварь!       Когда все началось? На речке, когда я впервые разглядел его ключицы, будто вырезанные из слоновой кости? Когда подумал, как сильно мечтаю о человеке, похожем на него? Когда пришел в восторг от того, когда он впервые читал мне? Как часами выслушивал бессвязный бред, который, саморазрушительная гниль, сочился из меня, когда не стало Ники? Или много раньше? Господи Боже…       Я люблю его — что в этих трёх словах, таких простых, отвратительно-сахарных? Весь я. На людях я соглашусь со всем, что он скажет, приму каждое слово за чистую монету, чтобы наедине спорить о любой безделице и дразниться до потери сознания. Стоит посмотреть на него, как в душе раскаленной лавой спорят желание кусаться, лягаться, плеваться ядом, хохмить, язвить и кротким щенком припасть лбом к его плечу, извиняться, обнимать…       Я люблю его как члена семьи — долго, надежно, абсолютно. Как друга — нежно, внимательно, честно. Как умного человека — восхищенно, с толикой сарказма. Как человека рассеянного и непостоянного — с олимпийским терпением, юмором и пониманием. А сейчас я люблю его совсем по-другому.       К своему ужасу, я все с большим трудом отвожу взгляд его от спины, всегда идеально ровной, худощавой, такой привлекательной. В безупречно отглаженных рубашках он выглядит недосягаемо, как герой какого-нибудь романа. Всегда аккуратно подстриженные и зачесанные светло-русые волосы на солнце загораются искорками серебра — ранняя, пока еще очень редкая проседь добавляет ему лоска. Чего стоит не подпрыгнуть всякий раз, когда он ненароком касается меня — сквозь тело будто пропускают разряд… Когда он своими тонкими длинными пальцами держит сигарету, я… забываю как дышать. Мое сумасшествие доходит до того, что, когда он не видит, я вытаскиваю окурки из его пепельницы, а после… Ну и бредятина, ну и капец… Получается изощренный поцелуй в эпоху чумы?       Я ведь честно пытался исправить ситуацию и не раз! Пытался отвлечься будничными делами, пропадал в немецкой грамматике, занялся, прости Господи, йогой! Как можно догадаться, план мой провалился и с треском. Отчаявшись, я пошел на крайнюю меру — зарегистрировался на местном Дайвинчике. Не люблю подобные сайты — чувствую себя, как на рынке. «Мы выбираем, нас выбирают»… но разве были у меня варианты? Может, новый любовный интерес отвлек бы меня от навязчивой мании, разнообразил жизнь? Что тут скажешь…       Парень А вызвался оплатить счет в кафе, пытался быть милым, травил байки средней паршивости, улыбался, как золотистый ретривер… Загвоздка крылась в его любопытствующем тоне и пронзительном светло-сером, «с безуминкой» взгляде. Вспомню, до сих пор потряхивает. «А кто твои родители? Часто общаешься с семьей? Сам снимаешь или живешь с кем-то? Родные это важно, хотел бы проводить с ними больше времени?» Твое ли собачье дело?! Захотел бы поуважать скрепы, позвонил бы матери! Зигмунд Фрейд, чтоб его, доморощенный…       С парнем Б договорились сходить в кино. Задние ряды, кола, попкорн, вечерний сеанс, зал почти пуст, приятный полумрак. У него была смазливая мордашка, забавная бородка и усики как у гусара, неплохое чувство юмора, орлиный нос и чуть кривоватая улыбка. Вечер обещал быть приятным и легким… но стоило ему протянуть руку к моей талии, причем не похабно, даже слегка смущенно, как магия развеялась… Ладони у него были потные, противно-теплые. Что-то заставило меня в отвращении попятиться… Еле дождавшись титров, я, как настоящая Золушка, бессовестно сбежал так толком и не попрощавшись.       На парне В мое терпение лопнуло. Молодой человек, видимо, увидел во мне того, кто за фужер шампанского, тарелку морепродуктов и пару комплиментов готов по щелчку пальцев выгибать спинку, как кошечка, сладко мурлыкать и стирать коленки докрасна! Ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха, надо же! Неужели я похож на вещь, на домашнюю зверюшку, на голодную сучку, которая только и рада отдаться за побрякушки и бумажки?! Я вам, нахер, не кусок торта!!! Ради любимого человека я готов раком, боком, прискоком, да хоть всей таблицей Менделеева — люблю экспериментировать, но ЭТО!!! Хотя бы ритуальная проституция не в мои ворота!       И что самое… мне и слов не подобрать какое, просто самое… Вернувшись домой после товарища В обиженным на жизнь и уставшим, я первым делом отправился в ванную… День выдался не только душным, а и, действительно, скверным… не часто получаешь такой «фидбек» — от мысли, что в глазах общественности я выгляжу, как мальчик по вызову, в горячей воде хотелось не столько помыться, сколько содрать кожу. Я так устал от самого себя, вечных проблем, страхов, неудач… Устал от ядовитой матери, от идиотки Лены с ее «добродетелями»… Хотелось забыться, очнуться в лучшем, простом мире, прозреть… Что бы об этом всем подумала Ника? Каким бы я был в ее глазах…       Без понятия, как злость о неудавшихся интрижках, негодование, отвращение и осознание собственной никчемности перетекли в мысли… о дяде, ком же ещё. Их было не вытравить потоками горячей воды и разводами пены. В клубах пара и брызг я думал о нем… Дядя, родной дядя, такой понимающий, умный, добрый, внимательный и изящный, красивый… привлекательный… Интересно, каково Монике было… как всем его «бабочкам» было с ним… он наверняка знал, как порадовать любую — с его трепетностью, мягкими руками, нежными прикосновениями… ох… Я и не заметил, как мои собственные пальцы скользнули ниже… Едва ли я понимал, что творю. Тогда весь ужас и злая ирония ситуации ушли за скобки, оставив лишь дремучее, томительное желание… Сколько раз, запрещая себе даже думать о подобном, я понимал — рано или поздно все выйдет из-под контроля… Пытаясь сдержать стон, я прикусил губу до крови. Может, он не только «ручных дел мастер», ммх? Интересно, как ему больше нравится? Когда она лежит на спине или сидит наверху? Проводит рукой по его груди, зарывается пальцами в волосы, прижимается ближе… о, Боже… Если бы у меня был шанс, хоть один шанс узнать, я бы… ах! В момент эйфории, когда мир заволокло сладкой дымкой, дыхание сбилось к собачьим чертям, тело будто перестало принадлежать мне, распалось на сотни солнечных зайчиков, я осознал тяжесть своего положения. Скользя на волнах истомы, все ближе и ближе ко мне подбирались осознание содеянного и немой, укоризненный вопрос «что делать?»…       Отсюда и появилось желание сбежать. Спрятаться, растворится, исчезнуть, забыть… и, в конечном счёте, переехать, сепарироваться… но как сказать об этом ему? Мы обещали друг другу не врать, но как… как просто взять и вычеркнуть из своей, в общем-то, пустой и жалкой жизни все то лучшее, светлое, важное, что в ней есть? Выбросить, выжечь…       Я и не заметил, как сильно дрожу. И без того болевшее горло будто оцарапало ржавым гвоздем… Щеки пылали, плечи сотрясал озноб. Я натянул одеяло повыше и закрыл лицо руками… Не следовало об этом всем думать… Я не могу, не могу, не могу так больше!       В дверь заскреблись. За характерным «шкряб, шкряб, шкряб» в приоткрывшуюся щель просунулся не по чину длинный любопытный нос.       -Ленский… иди ко мне… — только и смог просипеть я, морщась… Лучше хоть кого-то иметь под боком, чем варится в собственной вине и тосковать о том, что никогда не случится.       Не успел он дойти до моей кровати, деловито стуча коготками (цок, цок, цок, цок…), как в дверном проеме образовался следующий нос… Тот, кого я больше всего в мире хотел видеть, и, вместе с тем, от кого хотел убежать на край света, затеряться среди льдов и пингвинов.       -Ха, а я думал, ты задремал, не стал будить. Ленский, вертихвост, а ну-ка марш на кухню собирать игрушки! Да, да, ты! Чудовище лохнесское! — деланно сокрушался на потомка волков он. В его голосе скользили и строгость, и недовольство от того, что его не воспринимают всерьез, и любовь. Да, до чего дядя любил свою собаку… как много в нем было сил на то, чтобы прощать и заботиться, возвращаться, пробовать снова и снова, несмотря ни на что… Дядя… Сердце кольнуло, когда он перевел светлый, сверкающий взгляд с Ленского на меня. Сколько эмоций промелькнуло на его лице в один миг: солнечная улыбка, легкое замешательство, неуверенный прищур, оцепенение, а после суетливое, испуганное беспокойство… Какой же он всё-таки…       -Ян, с тобой все хорошо? Мне и в рубашке жарко, а ты под теплым одеялом… Заболел?       Я опомниться не успел, когда он осторожно, будто приманивал дикого зверька, присел на краешек моей кровати под пристальным взглядом четырехлапого начальника. Предчувствуя недоброе, дядя, все всматриваясь в мои глаза, приложил ладонь к своему, а после моему лбу. По коже расползалась пульсирующая прохлада; единовременно хотелось и поежится, спрятаться, и подставить лицо ближе, тереться о него щекой, как мартовский кот.       -Да ты горишь! Мой хороший, что же ты сразу не сказал? Я бы с работы отпросился пораньше… — видеть его волнение, испуг, сочувствие — и все по мою душу — было разрушительным, но таким необходимым, наркотиком. Конечно, он переживает обо мне только потому, что я болен, не стоит обманываться… и все же, сегодня вся его нежность, чудесная, мягкая, гладкая, желанная, принадлежала только мне и никому больше. Неужели также он смотрит на Лену? Не-ет… нет, сегодня разбитому и уставшему, мне совсем не хотелось в это верить.       -Да со мной все в порядке… так, простуду схватил… — испытывая муки совести, попытался приподняться на локтях я и изобразить улыбку. Получилось не очень.       -Расскажи, расскажи… — положил он меня обратно на подушку, придвинувшись близко-близко… Я не мог отвести глаз от его чистого, красивого лица, плотно сжатых губ — их хотелось рассматривать с детским восторгом… И ведь в параллельной вселенной он мог бы быть моим, только моим…       -Погоди, мой чудесный, я тебе чаю заварю, принесу парацетамола и вернусь…       Мог быть моим, но никогда не будет…       -Не уходи… пожалуйста… — удивляясь собственной смелости, превозмогая разбитость в теле, попросил я. Не до конца осознавая, что делаю, я сжал его руку в своих и поднес к пылающей щеке. — Мне было так грустно без кого-либо... одному… — «Просто не покидай меня никогда, никогда не оставляй меня, молю!» — упасть ему в колени, обнять, прижаться так крепко…       -Ох, Ян… — только и провел он по моей щеке, убивая волшебным, полным грусти и теплоты голосом.