Любовная болезнь

9:40 pm. Всё, что Софа поняла из разговоров с Фредом, съёмки кино, особенно первые, это больно, тяжело, долго, сложно, много сил и времени тратится, но, почему-то, всем нравится. Когда видишь результат своей работы, забывается сколько не спал, пытаясь придумать и добавить что-то от себя персонажу. —А как дела у Клэр? —перебив вновь начатый рассказ мужчины о последних съемках, резко бросила Софа. Фредерик замер и сморщил лицо, как от физической неприязни, будто к его носу поднесли протухшие и скверно пахнущие продукты. —Не знаю. —ровным тоном отрезал он и собрался вернуть линию разговора в привычное русло. —Иногда, для того чтобы лучше отыграть, вызываешься выполнять некоторые трюки самому, не прибегая к помощи... —Разве вы не созваниваетесь? —заглядывая в глаза собеседнику, Софа подошла ещё ближе, так что между её рукой и его оставались чёртовы сантиметры. Он лишь отрицательно покачал головой, в досадной гримасе поджав губы. На этот раз Фред решил не отвечать, почувствовав удушливый, почти ощутимый физически, спазм в районе груди и ком в горле. Слова излишни. Неужели Софа знает? И что она об этом думает? Посчитает его ненадёжным и несерьёзным? Неспособным на длительные отношения? —Странно всё у вас. Неестественно как-то. Наигранно. —отвернув голову в противоположную от мужчины сторону, она тяжко вздохнула и отошла от столешницы. —Почему? Почему ты отделяешь меня и считаешь, что я другой? —Лучше ты скажи мне, что между вами? Почему вы в отношениях, но не общаетесь? —подходя всё ближе и ближе к окну, набирая смелости и резкости в голос, повышая тон, нападала София. —Мы больше не вместе. С ноября прошлого года. Девушка замерла, ощутив боль где-то в районе живота, где всё связывалось в один узел и тянулось вглубь, к спине. Червячок вырос и перебрался из сердца ниже, проползая через трахеи в лёгкие, затрудняя дыхание полной грудью, вызывая боль от каждого вдоха. Спустился ниже и оказался под желудком, обвивая своим тельцем органы и связывая воедино, провоцируя боль и холодок, пробегающий по всем конечностям, выходя наружу через мурашки. Червячок вырос и урон от него становился серьёзнее. —Почему? Из-за чего вы расстались? —боясь повернуть голову в сторону приближающихся тихих шагов, как можно увереннее, скрывая дрожь в ногах, огрызнулась Софа. Фред подошёл ближе, остановившись в метре от объекта, вызывающего одновременно вожделенный трепет и судорожный страх, удушающее тепло и удовлетворяющее спокойствие. Именно сейчас, как никогда за последние недели, он чётко ощутил, что волнует её также сильно, как она волнует его. Что вызывает такую же боязнь ошибиться, как и она в нём. Что пробуждает потайные желания, что она не владеет собой, также как и он не контролирует себя. Они равны. Она не чертовка, играющая им, завлекая своими чарами, уводя в глубь леса к озеру, сбивая с пути, желая погубить. Она и сама заблудилась в этом лесу своих чувств и так боится заглянуть в зеркальную гладь озера, чтобы не увидеть чего-то кроме своего отражения. Очень боясь ошибиться в своих суждениях, но чувствую необходимость рискнуть, Фред решился рассказать о том дне. Впервые. Впервые с того дня он затронет эту тему, оголит душу. Я долго об этом думал и в тот день в том числе. А она не упускала возможности попытаться обсудить это, что если честно, всё больше меня раздражало. Потому что мне нечего было ей ответить на многочисленные оправданные вопросы. Через некоторое время она вышла на веранду вслед за мной и застыла возле дверного косяка с вопросом, который я намеренно игнорировал, чем, конечно, делала ей ещё больнее. Мы отдалялись друг от друга. Я отдалял нас. А может просто убегал сам, не давая ей приблизиться. Она подошла ближе и что-то прошептала, садясь рядом, обнимая за шею. Я остался безучастным, вызывая в ней новую волну тревоги, так плохо спрятанную за нежной улыбки. Её лицо будто покрылось трещинами, через которые просачивался мерзкий страх потерять, страх стать ненужной, быть лишней, не причастной к моей жизни. Разумеется, это было видно не только в эту секунду, это стало давно понятно по её действиям и словам. Краем глаз я видел её, вновь натянутую, дрожащую улыбку. Она потянулась к моей щеке, видимо, собираясь поцеловать, но я непроизвольно извернулся, избегая её прикосновений. Мне показалось, я услышал треск, осколки разлетелись по полу, будто что-то разбилось. Но нет, это было не окно соседского дома, возле которого мальчишки играли в мяч. Это её влюблённое сердце не выдержало и разбившись на мелкие кусочки, пронизывало болью всё её нутро. Непрошеные слёзы, заставляющие меня испытывать ещё большее чувство вины, хрусталиками покатились по её щекам. Я понимал, что делаю ей больно, что перехожу черту. Посмотрев на неё, моё сердце сжалось от отвращения. Это невыносимо, испытывать чувство вины и не иметь возможности всё исправить, потому что это уже не в твоих силах. Я бросил на неё тоскливый взгляд. Но мне было не столько жаль её, ведь я не разделял её боли, сколько мне было больно самому, ведь я и сам был несчастен. Она пыталась сохранить последние крупицы уважения к себе и праведной гордости, поэтому поспешно растёрла тыльной стороной ладони по лицу слёзы и, отодвинувшись от меня, забилась в противоположный край подвесных качелей, где мы так много поладили вечерами время, болтая обо всём на свете. В прошлой жизни. —Что между нами? —не глядя на неё, я всё равно чувствовал её пристальный взгляд, которым она будто хотела вычленить ответы с моего лица, цепляясь за каждую эмоцию. Но эмоций у меня больше не было. Я столько раз избегал этого разговора, не умея подобрать слов, вызывая у неё бурю оправданных разрушающих эмоций. —Я не знаю. Всё не так. Всё. —коротко и спокойно высказал я. Как сказать той, которую мечтал назвать своей женой, той, которая уже вошла в мою семью и стала её частью, той, которая ждала и планировала свадьбу, ожидала кольцо в любой романтичной ситуации. Как ей сказать, что у меня не осталось чувств? Что я устал и жить вместе мне в тягость, а от любви осталось одно название и механическая привычка просыпаться вместе, болтать за завтраком, вместе проводить утренние процедуры, вызывающая невероятное отвращение в груди? По её лицу вновь потекли слёзы. Прерывисто дыша, задыхаясь, яростно дыша, она начала выпытывать из меня, что же изменилось. Раньше я не мог стерпеть её слёзы, стараясь как можно быстрее успокоить, ощущая боль в своей груди от её страданий. Но со временем мне это приелось. Слёз и истерик стало слишком много и мне даже начало казаться, что они наигранные. Поэтому я уже не реагировал, не чувствуя ничего кроме отвращения за её слабость. —Объясни! Что я сделала не так? Почему ты отдаляешься? Почему не говоришь со мной больше? Зачем ты делаешь вид, что не замечаешь меня? Ты не тот, в которого я влюбилась. —она пылко выговаривала все претензии, накопившиеся за продолжительное время. Вероятно, хотела уйти, но силы её подвели и она осела назад. Тяжело дышала, желая успокоиться и обсудить всё спокойно. Совсем спокойно, стеклянным, безжизненным взглядом смотря перед собой, не имея возможности взглянуть на неё, я сказал роковые слова, которые не осмеливался озвучить. —Я больше ничего не чувствую. К тебе. Она вновь завела демагогию о другой девушке. Но нет, я не изменял ей. Думаю, ей было бы проще принять вариант, что я разлюбил её, встретив другую, но я просто устал. Тогда разговор имел бы больше смысла и ей было бы кого винить. Изо всех сил я старался смотреть ей в глаза, говоря такие важные и острые слова, но мышцы лица бесконтрольно дёргались, не выдерживая накала страстей. —Я задыхаюсь. —смело бросил я и увидел, как она разбилась о скалы моих слов. Клэр больше не выдерживала и было видно, что находится рядом из последних сил, так желая убежать, забиться куда-то и разрыдаться. Но собирая себя заново по частичкам, прошептала: —Рядом со мной? —слёзы оставляют мокрые дорожки, выжигая их солью на лице. —Да... —почти беззвучно, одними губами, я оглашаю своё решение. Её приговор. Мне не хотелось причинять ей боль, но оставаться рядом я тоже не мог, мучая себя. Она повторила мои слова, связав воедино свою и мою реплику, озвучив тем самым то, что я сам так боялся произнести. Эта фраза повисла в воздухе и стала почти осязаемой. Она встала между нами. Клэр скривила губы в насмешке, изо всех сил пытаясь скрыть вязкое послевкусие, оставленное во рту от этой горькой фразы. Её трясло и подбородок дрожал, я видел это, но с неожиданностью для себя обнаружил, что порыва защитить, укрыв в объятиях, у меня больше нет. Уже всё равно. —Что я должна сделать? —она встала со своего места и слегка пошатнулась, как одинокая осина на ветру. Ей больше не было опоры и это моя вина. Только моя. Но я уже не могу жить с этим вечным чувством вины, навязываемым мне и самостоятельно, и теперь со стороны Джеймса. Он на её стороне, оно и понятно. Увидев её состояние, я по привычке, из вежливости и воспитания, некоего сострадания, убивающего меня самого, вскакиваю и оказываюсь рядом с ней, желая уберечь от падения, в случае чего. Но она меня оттолкнула. Я причинил достаточно боли, что даже падение настоящее уже не казалось бы болезненным. Она коротко кивнула, как-то оборванно улыбнулась, плотно сомкнув губы, такие бледные из-за волнения и переживаний, сказала, что ей пора уезжать и ушла в дом. Больше она не возвращалась к этому разговору и дальнейшие несколько дней мы жили как чужие люди, как квартиранты или вернее сказать, попутчики в поезде. Вынуждены быть в одном маленьком пространстве, терпеть друг друга и мириться с надоедливыми привычками, но не берясь исправлять попутчика и тем более не будучи обязанным вступать в разговор. Она хотела поддерживать иллюзию собственного благополучия, имитируя ситуацию, где она поставила точку. Быть может, точку поставила и она, но я её вынудил. Ей не хотелось быть уязвимой, поэтому она начала отдаляться стремительнее, чем это делал я. Но она не была истеричкой, пытающейся меня удержать. Она смирилась. Во всяком случае, после этого разговора. Одним утром она собрала вещи и сложила в коридоре, на прощание сказала, что увезёт всё к себе, как только вернётся и, по дружески обняв и чмокнув меня, уехала на съёмки. Там мы встретились вновь, спустя два месяца, Клэр была развязной и весёлой. Разумеется, не сложно догадаться, что это был лишь фасад, так усердно выстроенный, театр для одного зрителя - меня. Она хотела доказать, что в порядке. А может решила, что так, показав, что она так же легка как и раньше, влюбит меня заново. Не буду браться судить её цели, но одно скажу точно, это было слишком навязчиво. Гораздо правдоподобнее было бы видеть её постепенное восстановление от расставания, чем такой резкий скачок. А может она не хотела больше выглядеть уязвимой, ведь это значило бы, что я ранил её слишком сильно. Но, чёрт, это же так очевидно и ожидаемо! Мы были вместе четыре чёртовых года! Нет ничего постыдного в её страданиях. Наоборот, Клэр вела себя максимально горделиво, желая уберечь свои чувства, так боясь подать мне повод для презрения к ней. Но я не испытывал к ней такого! От чего её отчуждение и наигранная весёлость были для меня ещё более болезненным ударом, показывающем, что мой поступок для неё стал началом конца. —Теперь ты знаешь, что между мной и Клэр. Ничего. —как можно твёрже и решительнее произнёс Фред, всё также не решаясь подойти к Софе ближе. —Ничего... —тихо протянула она в ответ, пытаясь понять, стоит ли доверять этим словам или быть всё также начеку? —Чёрт! —крикнул мужчина и кинулся к плите, поспешно выключая и перемешивая содержимое сковороды. Софа повернулась на резкий крик и отметила, что нос мужчины более чувствителен к тонким ароматом, так как она ничего не почувствовала даже подойдя к обжаривающейся индейке в овощах ближе. Фред влил к всему содержимому соевый соус и кунжутное масло, перемешивая. В небольшую кастрюлю мужчина залил воды и кинул лапшу, поставив на огонь. Нельзя не заметить тот факт, что, в целом, весь ужин лёг на плечи Фреда, но он, вроде, был и не против. Зайдя после книжного в продуктовый магазин, именно он выбирал продукты и нёс корзинку, а Софа лишь глазела по сторонам, поторапливаясь за Фредом, чьи шаги были значительно больше её собственных и вынуждали догонять. Дома он объяснил, что девушка может сделать, пока он будет переодеваться. В общей сложности, всё, что София сделала для ужина, это предложила Фреду провести время и помыла овощи, а затем удалила у перцев плодоножку. Затем вернулся хозяин квартиры и кухни, разобрался с морковкой и луком до конца и взял остальное тоже на себя, попутно пытаясь развлекать гостью рассказами со съёмок, которые ей вскоре надоели. Сейчас Софа наблюдала, как мужчина, со знанием своего дела, готовит их ужин, откидывая готовую лапшу на дуршлаг, сливая воду, а затем добавляя её в сковороду к индейке и овощам. —Я хотела бы чем-то помочь, но ты так виртуозно справляешься, что я, наверно, буду только мешать. —завороженно наблюдая за тем, как Фред лопаткой помешивает будущий ужин и внимая манящим запахам, стимулирующим обильное слюнотечение, София, не скрывая улыбки, поделилась. В ответ мужчина лишь засмеялся, невольно сравнивая её с Клэр, которая не выражала готовности помочь, а лишь ходила и заглядывала на плиту через плечо, поторапливая. Воспринимая любовь и способности Фреда к кулинарии как должное. Во всяком случае, последнее время так было, а что до этого, то он уже не мог упомнить.    —Не думаю, что ты способна мешать хоть в чём-то. Но я бы предпочёл, чтобы ты лишь наблюдала, а потом насладилась едой. Может вина тебе открыть? —наконец оторвав взгляд от сковороды он перевёл свои голубые глаза на девушку. Которые сейчас, из-за отсутствия должного и полноценного освещения, находя лишь тусклый свет от вытяжки, были тёмными, беспросветными, потому что зрачки расширились и почти полностью закрыли собой целый океан, даже два. 8:00 am. 5 марта.    —Отбивай! Ну же! —распыляясь, кричал Иван, агрессивно подбрасывая из руки в руку теннисную ракетку.    По другую сторону сетки, болезненно переминаясь с ноги на ногу, осматривая корт, чтобы найти пути отступления, и пропуская мяч за мячом, стояла Маша. Именно стояла, изредка тряся конечностями, только для того чтобы не замёрзнуть, в то время как её брат интенсивно прыгал с ноги на ногу, напоминая издалека одну большую пружину, иногда выпадающую вперед или в бок от излишнего напряжения. Ну или скорее, чтобы яростно, со всего размаху, работая как единый механизм, отбить мячик, не рукой, а всем корпусом, от бедра и до края ракетки.    —Давай! Играй! —выкрикивая отдельно каждое слово, мужчина подбежал к сетке и оттянул её. —Маша!    Казалось, мужчина специально прикладывает усилия, чтобы каждое слово выкрикивать максимально громко и создавать сестре лишний дискомфорт.    —Что же я тебе сделала такого... —решив, что брат ей за что-то мстит, девушка лениво поплелась к сетке, подбирая слова для мольбы о пощаде.    —Маша! Ты всегда такая пассивная? —тяжело дыша, переводя дыхание, с раскрасневшимся лицом, пыхтел Иван.    —Давай на сегодня закончим? Прости, но мне не до тренировки.    Мария жалобно взглянула на брата и направилась к выходу с площадки, по пути оставив ракетку на скамейке, обменяв на бутылочку воды.    —Маша!    Имя разразило морозный воздух, разрезая его на части, и повисая над головами, слишком рано проснувшихся, людей и макушками деревьев, которым только предстоит проснуться в ближайшие два месяца, окончательно избавившись от кромы снега. Мужчина выкрикнул имя, а девушка сразу же после этого ускорила шаг и почти бегом удалилась из его поля зрения. Сегодня утром он её разбудил, желая возобновить совместные тренировки, но видимо слишком не вовремя это пришлось. Мария оказалась не в восторге, не желая покидать тёплую постель, активно оказывала сопротивление, даже попробовала лягаться.     Иван час назад забежал в её спальню, выкрикнул утреннее приветствие, впрочем, этим утром, казалось, он только и делал, что кричал и, как упущенный малышом упругий резиновый мячик, скачет. Он заставил шторы взвизгнуть, дёрнув их в разные стороны, а затем, видя мучения и страдания, отобразившиеся на лице девушки, подкрался к её кровати. Вслед за визгом штор раздался второй, её собственный, после резкого пробуждения. Мужчина сдёрнул одеяло с сонного, почти бессознательного тела, и отпрыгнул, собираясь открыть окна, впуская замёрзший воздух в комнату с удушающей духотой.    Со вчерашнего вечера он не заходил в комнату. Ни Иван, ни свежий воздух. После разговора, довольно нудного и совершенно бессмысленного, как попытки натянуть сову на глобус, Иван всё же сдался и покинул комнату сестры, которую та тут же заперла и больше не высовывалась и не пыталась заговорить. Словно хорёк, напуганный приходом нежданных гостей и их детей, спрятался в своей клетке, забившись в домик, и потерявший доверие ко всем остальным, лежит, припав к полу клетки, злой на всех и всё. Желая наладить отношения и возобновить совместные маленькие традиции, мужчина приложил колоссальные усилия над собой, чтобы всё же встать пораньше и быть максимально бодрым, дабы составить компанию сестре. Но к своему удивлению обнаружил, что встал гораздо раньше той. С Машей точно что-то происходило, это было абсолютно ясно. На следующих выходных вернутся родители, а Маша поломана, во всех смыслах этого слова.    Иван чётко понимал две необходимости: привести сестру в норму и взять ситуацию под свой контроль. Нужно действовать как можно быстрее, чтобы уже в понедельник Маша вышла на работу и перестала выглядеть, как грудь откормившей женщины, уныло, вызывая только разочарование, постоянно тянувшаяся куда-то к земле.    Задумчиво крутя ракетку в правой руке, а левой проводя по щетине, Иван пытался понять, чем же можно поднять настроение сестре, заставить выйти из дома и забыть о бутылках красного и белого, сухого и полусладкого, которыми был полон подвал.