Любовная болезнь

Разбивая зеркало на мелкие стеклянные капли, разлетающиеся по полу, девушка сверлила себя взглядом. Она отражалась в каждом многоугольнике, будто девушек было также много, как и самих осколков. Отлетая в стены, они со звоном стучали, соприкасаясь с твёрдой гладкой поверхностью. Среди кривых слезинок зеркала виднелись оливковые стёклышки от Шато Бордо, распитого прошлым вечером. Иван вновь не сдержал своих слов. Это не то, что удивляет или расстраивает, ведь стало настолько постоянным, рефлекторным «сказать и не сделать». Но сейчас, после тяжелой, выматывающей, сбивающей волосы в колтуны, оставляющей следы под глазами, раздирающей душу, выворачивающей ребра, бьющей в грудь, бросающей в дрожь и в жар, бессонной ночи, Мэри была не в состоянии закрывать глаза. Он клялся, он божился, что исправится! Он с лицом праведника тыкал Мэри в её аморальное поведение, а потом в очередной раз напился до состояния бормотания и бульканья, вместо слов. Теперь, когда она оставлена любовью всей жизни, ей была необходима решительность старшего брата. Ей был нужен тот, кто ещё совсем недавно будил ранним утром, тащил на тенистый корт, кто вёз её обмякшее тело к подругам, желая помочь. Он был ей до невероятно нужен! Это то, что он сам не видел, пасуя страху, а она отрицала, давясь гордостью. С момента, когда Мэри горела и была готова рвать, убивать, двигать горы, прошло всего ничего. С момента, когда девушка вторила словам Земфиры: «Хочешь в море с парусами? Хочешь музык новых самых? Хочешь, я убью соседей? Что мешают спать?». Но теперь, любовь, которая горела и разжигала азарт, поражала силы, дарила мотивацию всем действиям и, чего уж греха таить, всему существованию её, превратилась в обычный огонь. А что бывает, когда огонь выходит из под контроля? Он сжигает всё вокруг. Так и случилось, гонясь за недосягаемой звездой, пытаясь быть на шаг впереди, Мэри упустила главное и, нет, это не находчивость и решительность американца, а свой собственный огонь. Который остался забытым и превратился из маленького костра в необъятное пламя, пожирающее всё вокруг. Пожравшее и её саму. Остался лишь пепел, который разлетится от дуновения ветра и что останется тогда? Останется ли что-то? Сейчас, будучи хрупкой и незащищённой, Мэри с надеждой распахнула дверь в комнату брата. Мучаясь бессонницей ночной, она не слышала позднего возвращения обездвиженного текилой в перемешку с виски тела брата, потому что в её голове кричали другие голоса, заглушая собой все звуки мира. С какой надеждой она вошла, с таким же отчаянием и выбежала, поняв, что все обещания оказались просто словами. Громкими, ласкающими слух и льющимися бальзамом на израненное сердце, но всё же просто словами. Пустыми, с тяжестью прошлого вечера они с глухим грохотом упали на пол, прямо под ноги Мэри. А может упали не столько слова, сколько убитая Мэри? Мэри с отвращением смотрела на бессилие зеркала, которое так быстро сдалось от одного удара с вином. Даже она держится, не разлетелась, от ударов Софы, новых и старых. А оно рассыпалось десятками, а может сотнями слёз, которые больше не текут из глаз зеленоглазой. Но эти осколки лежат друг с другом, они рядом со своими, такими же, как они сами. А Мэри? Она совсем одна в доме, полнящегося прислугой, как пчелиный рой. Наверняка Дмитрий уже спешит по лестнице, пропуская ступень за ступенью, сейчас он преодолеет лестничный пролёт, приостановится, обопрётся о перила, с тяжелой отдышкой покачает головой, с трудом вытянется струной и учтиво постучит в дверь, будто извиняясь за беспокойство. Она не откроет. В этом нет смысла. Зачем попусту волновать стареющее, слабеющее сердце? Хватит на этот дом одного больного сердца, изнывающего каждую ночь так, что не поможет ни один тримектал, моносан, сиднофарм и другие лекарства, по громким заявлениям справляющиеся с болью в сердце. Но что может избавить от боли, когда это не стандартный сердечный приступ с затрудненным дыханием и болью в груди, покалывающей, будто кто-то медленно и упорно вонзает остриё, как иголку в плюшевого мишку, стараясь пришить оторванную лапку на место? Хотя физические ощущения крайне схожи. Может Мэри стоит обратиться к врачу? Может дело действительно в сердце? Может её ещё починят? Может лапку можно пришить? Можно, конечно, если эту лапку найдут. Но что, если мальчишка разбойник со двора, тянул мишку так, что лапка отлетела под лавку, откуда уже была утащена бродячим псом? А если этот мальчик нарочно украл лапку, желая напакостить ещё больше? Кажется, имя этому мальчику - Фредерик. Он утащил не просто лапку Мишутки, он утащил всю игрушку. Целиком. И теперь она его. Ей это нравится. Короткий стук, затишье, ещё один. Только Дмитрий может извиняться, когда его даже не видно, когда молчит. Нельзя пускать. —Мария Ивановна, у Вас всё в порядке? Я могу чем-то помочь? «Нужно прогнать его», —но девушка не может заставить себя открыть рот. Слышится сквозь дубовые двери постукивание, более настойчивое, но отточенное, выученное не навязчивое. —Мария Ивановна? Вслед за словами дверь отходит от косяка, образовывая щель, в которую просовывается, покрасневшее от нежданных кардионагрузок на лестнице, лицо. Лоб изрезан морщинами, которые теперь, когда Дмитрий хмурится, стали ещё заметнее. —Ох, Боже! Что же Вы наделали, Мария Ивановна… —с опаской просачиваясь в комнату, пожилой мужчина сдержанными, но волнительными шагами приблизился к девушке. «Нужно убрать осколки. Спрятать всё», —но на деле она лишь таращилась на нежданного гостя, как напроказничавший ребёнок, в чью комнату так внезапно нагрянули родители. Мужчина осмотрел перепуганного ребёнка и скрылся в дверном проёме. «Запереть дверь. Замести осколки. Не пускать». Но вот он уже вновь перешагивает порог, решительно, уверенно. Зная своё дело он опускается на одно колено, морщась от боли в левом суставе, а затем и на второе колено. —Позвольте. —достав из красного чемоданчика с белым плюсом, он протянул к девушке открытую ладонь, дотрагиваясь до открытой бледной и тонкой кожи с выступающими васильковыми венами. Лакей взял руку Мэри, с трудом разжал палец за пальцем и охнул: —Что же Вы так… не острожно. «Уходи! Пошёл прочь!», —скалясь, мысленно кричала адвокатша, пока Дмитрий вытирал ватой жизнь, сочившуюся из свежей раны. Мужчина осторожно достал кусочек стекла, облил перекисью и стал дуть, приговаривая успокаивающие слова, родом из детства. Маленькая девчонка бежит от мальчика старше, заливаясь звонким и радостным смехом. Она постоянно оборачивается, не сбавляя скорости, смеётся, что брат отстаёт. Солнце светит в лицо, засвечивая путь и обнимая горячими лучами, как руками. Смоляные волосы разлетаются от ветра, липнут к лицу, шаловливо закрывают глаза, будто что-то прячут. Девочка оборачивается, брат что-то кричит, ветер задувает пряди спутанных волос. Кювет. Боль, в ладонях и коленях, резкая, острая, пощипывающая. Во рту земля. Детские слёзы. А дальше мужчина взял малышку, посадил на колени, вытирал ваткой ссадины, дул и приговаривал: —Всё хорошо, не переживай. Сейчас немного пощиплет. Тише-тише, сейчас помажем и заклеим. Не переживай, всё заживёт скоро. Как же ты это так? Хорошо, виноград не завалила, твоя мама бы тогда меня убила. Да, представляешь? Был бы я весь в таких царапинах. Девочка удивлённо хлопает ресничками, лупя зеленые глазки на забавного и милого мужчину, с добродушной улыбкой отца. Пусть и не её. —Она будет тебя ругать? —утирая тыльной стороной ладони слёзы, шептала девочка. —Не знаю. Вам не стоит об этом думать, Мария. —Ты хороший! —обвив своими тоненькими ручками шею мужчины, малышка повторяла эту фразу и добавила. —Давай, это будет наш секрет? Водя рукой по внутренней части бедра, ещё свободного от одежды, Софа задумчиво выводила буквы, награждая каждую из них привычными для себя завитками и округляя. Ей было необходимо записать хоть что-то в дневник, потому что уже сегодня идти к Наталье, а записи ни одной нет. Недолго думая, девушка как можно более кратко, делая акцент на самих действиях, описывала прошлый вечер и побег из ресторана. А чуть ниже описала тот же вечер, сосредоточившись на своих чувствах: жаре в груди, сладостного тумана в голове, пробирающего тело дрожи в коленях, захватывающем дыхании. В начале ей было до ужасного страшно. Страшно идти на свидание. Страшно много говорить, боясь сказать лишнего или перегрузить, своей бессмысленной болтовней. Страшно и стыдно сбегать. Но убегая с прихрамывающим кавалером, чьё бедро с синяком, после непредвиденной встрече со льдом на ступенях, всё ещё давало о себе знать, хоть и значительно меньше, чем два дня назад, Софа позабыла о всех тревожных мыслях, ныряя с головой в его любовь, которой Фред так старательно окутывал девушку. Будто желая этим чувством защитить её от всего и сразу. Скрыть от чужих глаз и залечить все раны, о которых даже не подозревал. Кажется, она была счастлива вчера. «Оно того стоило», —Софа подытожила записи короткой фразой, прикусывая нижнюю губу и пытаясь не улыбаться как дура собственным мыслям. Но резкий импульс ударил по воспоминаниям, разбивая их, как бьётся хрупкий фарфор в руках неловкой и неповоротливой хозяйки на тесной кухни. Ссора с Мэри не давала покоя, подселяя в сердце к червяку ещё одного. Он был толще, а потому проползая по старым и чужим туннелям, слегка застревал в них, силился вылезти, тем самым рвал тонкие стенки, образовывая не просто дорожки и тропки, а настоящие дыры внутри. Он по лёгким залез в трахею и сидел там, мешая воздуху поступать. Лёгкие сжимались, как пустая металлическая банка от колы, под ногами. Но девушка не могла ничего сделать. Ушёл один, пришёл ему на смену новый. Софа больше не боится, быть открытой с Фредом. Она не боится своих чувств и не боится его. И если Тревогу американец прогнал, вытолкнул из сердца теплотой Любви, то новое чувство только предстояло отыскать и выгнать. Быть может, Софии стоило бы сделать это самой. «Мне так жаль», —написала она, не понимая, нужно ли ставить знак и, если да, то какой, или лучше продолжить. «Мне очень жаль», —появилось ниже и лезвием отозвалось в глубине тела. Осознавая необходимость взять себя под контроль, дабы наконец собраться и поехать на работу с холодным разумом, насколько это возможно, девушка босыми ногами поплелась в ванную комнату. Она застыла возле раковины, вцепившись взглядом за флаконы с чистящими средствами для самых разных видов поверхности: стекла, металла, керамики, посуды, пятновыводитель и ещё какой-то гель, в самой глубине. Но больше всего её внимание привлекла и полностью захватила обычная белая бутылочка белизны, с самым отвратительным запахом из всех средств, стоящих здесь, но самая действенная для тайных помыслов. Задрожав от этой мысли всем телом, Софа ухватилась руками за раковину. Чувствуя, как её выворачивает изнутри, девушка согнулась пополам, отведя таз назад и опустив голову вниз. На полу появились капли. А потом ещё, пока она не поняла, что это слёзы, вытекающие из её глаз. Вскинув голову, девушка быстро включила воду и стала умываться, размазывая косметику по лицу. Вода быстро стала горячей, так что от струи шёл пар, но почему-то она не спешила убирать руки. Как только стало совершенно нестерпимо, Софа одёрнула ладони, укутала в полотенце и случайно заметила испуганную девушку с размазанной тушью по всему лицу, внимательно следящую из окна напротив. Присмотревшись, она вспомнила, окна здесь быть не может, а значит это её собственное отражение. «Неужели, я так плохо выгляжу?», —крутя лицом перед зеркалом и убирая пряди от лица, недоумевала София.