Доктор в Доме

      Это моя записка.       Простая фраза, но очень значимая для них. У Шерлока перехватывает дыхание, и на его лице, должно быть, появляется что-то довольно тревожное, потому что в следующий момент Джон спешит оправдаться.       – Нет, нет, не то! Это не какое-то прощание, просто... эм...мой ответ на твою записку, вот что я хотел сказать. – Он делает паузу, чтобы убедиться, что Шерлок снова дышит нормально, а затем печально качает головой. – Да, видишь? Вот почему я нуждался в этих заметках. Хреново было говорить такие вещи в целом, но просто... одно из самых больших сожалений, которые я испытывал, было то, что я сказал все те неправильные вещи в тот день, когда ты... в день у Бартса, и никогда не говорил ничего, что на самом деле должен был сказать, даже до всей этой неразберихи с Мориарти. Когда я понял, что мне дали второй шанс, это чудо, о котором я просил, я хотел убедиться, что сказал всё, что нужно, не волнуясь и не отвлекаясь, или что-то в этом роде.       Шерлок обдумывает это.       – Возможно, это лучшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову, – говорит он, торжественно кивая.       – А как насчет того, чтобы стать соседями по квартире с безумцем на следующий же день после того, как мы встретились? – спрашивает Джон, ухмыляясь.       – Нет, это была лучшая идея, которая когда-либо приходила мне в голову.       Джон смеётся и называет его мерзавцем, и всё, что Шерлок может сделать, это попытаться удержать это смехотворное количество счастья в своей груди, чтобы оно не заставило его взорваться. Это облегчение от вновь обретённых радостей, благодарность за то, что тоска по дому утихла, и чистая простая привязанность делает вид и звучание счастливого смеха Джона таким великим сокровищем, что последние два года стоят того.       Однажды он ушёл, потому что хотел сохранить Джону жизнь. И как бы ужасно это ни было, Шерлок внезапно думает про себя, что он с радостью снова бросится в сражение прямо сейчас, если это означает, что он сможет сделать Джона таким счастливым, как сейчас.       Но, конечно, повторение его самоубийственной миссии – это не совсем то, что рассчитано на увеличение счастья человека, и это, вероятно, набросано на карточках для заметок. Он вдруг чувствует одновременно и нетерпеливое желание, и нежелание знакомиться с содержанием.       – Итак, - говорит Шерлок, неуверенно кивая на аккуратную стопку. – Я должен их читать или слушать?       – Слушать, наверное. Будет немного неловко, если я буду просто сидеть здесь и читать их вслух, но я чувствую, что это то, что я должен сказать тебе в лицо. Наверное, признавая всё это. Просто дать их тебе, чтобы ты прочёл их...не знаю, как-то похоже на жульничество.       Шерлок кивает в знак согласия, и после небольшого откашливания, успокаивающего выдоха и нескольких нервных взглядов Джон начинает.       – После того, как ты прыгнул, у меня было разбито сердце. А когда ты вернулся, после того, как прошёл первый шок, я почувствовал себя преданным. Когда я понял, что ты всё это время был жив, а я поспешил с выводами, и они не могли быть ещё более ошибочными. Хотя я бы всё отдал, чтобы ты не страдал так сильно, в каком-то смысле я рад, что поначалу ты был не в себе. Это избавило тебя от моей первоначальной реакции, а меня от стыда, который я бы испытал позже, когда узнал правду. Когда я прочитал файл, который дал мне Майкрофт, моё чувство предательства сменилось пониманием, сожалением и благодарностью. Я всё ещё хотел бы, чтобы ты нашёл способ взять меня с собой, чтобы я мог помочь тебе, или чтобы ты, по крайней мере, посвятил меня в свой план, чтобы я мог быть избавлен от части боли, но я понимаю твои причины сделать то, что ты сделал. Это то, что есть, и я могу принять это сейчас. Главным образом, то, с чем я остаюсь – это боль за тебя, за всё, что ты взвалил на свои плечи и выстрадал сам. Мне так жаль, Шерлок.       Это нелепое, болезненное, высокопарное и самое прекрасное, что Шерлок когда-либо испытывал. Джон по большей части не отрывает глаз от своих карт, лишь время от времени поднимая взгляд, как бы желая убедиться, что его аудитория всё-ещё во внимании. Как будто что-то могло отвлечь Шерлока от слов Джона. Голос, который так часто и легко переключался между очаровательным и повелительным, теперь колеблется между подавленным эмоциями и неловким монотонным. Речь испещрена яростным акцентом на том или ином слове и той или иной фразе, и его сердце болезненно колотится при каждом упоминании. Шерлок едва моргает, забывает дышать, впитывает каждый слог и вздыхает, как иссушённый человек в оазисе.       – Я также хочу извиниться, а не просто сказать, мне невероятно жаль. Я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не переставал сожалеть о том, что одной из последних вещей, которые я тебе сказал, было то, что ты машина. Я надеюсь, ты уже тогда знал, что я не это имел в виду и никогда в это не верил. Робот никогда бы не вынес того, что тебе приходится делать, чтобы обезопасить своих друзей. У социопата не было бы близких. Я никогда не переставал верить в тебя и никогда не перестану. Я никогда не смог бы. Даже если бы ты не вернулся. Мне так жаль, что я накричал на тебя и обвинил в том, что тебе всё равно. Тебе так не всё равно. Даже слишком. Для меня большая честь быть одним из людей, о которых ты так искренне заботишься, но я так недостоин. И я также должен поблагодарить тебя за всё. Мне очень жаль, и я благодарен. Сказать «спасибо тебе» недостаточно, но с чего-то нужно начинать, и я собираюсь провести всю оставшуюся жизнь, пытаясь выразить, что значит для меня то, что ты был готов пожертвовать настолько многим ради меня. Любая поддержка, которую я могу оказать, которая поможет тебе восстановиться после твоего отсутствия – тебе стоит лишь попросить. Что бы я ни сделал, или сказал, или кем бы я ни был для тебя, чтобы сделать остаток твоей жизни счастливой или нескучной, или какой бы ты её ни хотел – просто скажи. Ты был и остаёшься самым важным человеком в моей жизни, и я никогда больше не буду отрицать этого ни словом, ни делом. Так что, в общем, я хочу, чтобы ты знал, что я понимаю, почему ты ушёл, что мне так жаль, что тебе вообще пришлось уйти, и вдобавок одному, и что я так рад, что ты вернулся...       Голос Джона, становящийся всё более дрожащим, здесь полностью прерывается. Шерлок тянется к нему – дрожащий, задыхающийся, сам на грани слёз - прежде чем он даже осознает, что пошевелился, но ему отмахиваются последней нотной карточкой.       – Извини, почти закончил, просто...       Джон прочищает горло, немного выпрямляется, шмыгает носом, чешет глаз и делает всё то, что делает британец, когда пытается выдать сильные эмоции за лёгкий приступ аллергии. На другом конце дивана Шерлок чуть не вылезает из собственной кожи, разрываемый вопросами, не доверяя собственному голосу, чтобы задать хоть один из них, и в ужасе от того, какими могут быть ответы.       (Всю мою оставшуюся жизнь.)       (Всю твою оставшуюся жизнь.)       (Самый важный человек.)       (А как насчет блондинки в лавандовом платье?)       – Я так рад, что ты вернулся, – повторяет Джон хрипло, шмыгая носом и с душераздирающей улыбкой. – Я хочу, чтобы ты знал, что ты мой лучший друг, лучший человек, которого я знаю, что у тебя самое большое сердце и самый блестящий ум, и что я люблю тебя.       (Я люблю тебя.)       (Я люблю тебя.)       (Я люблю тебя.)       Это слишком много.       Он даже не мог себе представить, что может получить это всё, даже не осмеливался бы мечтать, переполняя своё сердце и разум одновременно. Это хорошо, конечно, это хорошо; это чудесно, совершенно и чудесно, но, как и все чудеса, это нечто большее, чем простой смертный мог себе вообразить и с чем легко было бы справиться. Следующий вздох Шерлока вырывается сдавленным всхлипом, и Джон – целитель, защитник, друг – придвигается ближе и обнимает его, не давая ему разлететься на части.       Они цепляются друг за друга, Джон, как будто он ждал этого всю свою жизнь, а Шерлок, как будто он умрёт, если отпустит. Они раскачиваются вместе, или, возможно, они раскачивают друг друга, пытаясь передать уют и понимание, и позволить своим телам говорить друг с другом теперь, когда их голоса подвели. Они оба делают бессознательные небольшие движения и корректировки, пока Джону не удается наполовину зарыться под смятую кучу одеял и подушек, а Шерлоку удается высвободить одну ногу и обнять ею попавшуюся лодыжку. Джон что-то неразборчиво бормочет, и Шерлок плачет ему в плечо.       Годы за годами подавляемые эмоции вырываются на свободу в яростном, незапланированном и нескоординированном порыве, и он с равным успехом мог бы попытаться перекрыть Темзу ложкой, как и остановить поток слёз. Пока он был один и со всех сторон окружённый опасностями, как реальными, так и теоретическими, у него было достаточно мотивации, чтобы держать себя замурованным и спрятанным. Было логично и даже естественно вести себя как социопат, которым он когда-то себя считал. Но теперь, вернувшись домой на Бейкер-стрит, окружённый всеми удобствами, которых ему так не хватало, окружённый заботой, ухаживаниями и питанием, этот последний акт доброты со стороны единственного человека, по которому он скучал больше всего, уничтожает все его щиты.       Шерлок рыдает со всей самозабвенностью маленького ребёнка, выплескивая сдерживаемые эмоции на полную катушку, пока, наконец, поток не иссякает до тонкой струйки, а затем до маленьких капель, и он полностью опустошён. Он вздыхает, икает и вздрагивает в объятиях Джона, обмякает и засыпает так быстро, что это похоже на лёгкий обморок.       Он опустошён, стал цельным и находится в безопасности.