Доктор в Доме

      Сознание прояснялось гораздо медленнее, чем уплывало до этого. Сейчас сон поставил его в неудобное положение, но он, кажется, использует любую подвернувшуюся возможность, чтобы накрыть Шерлока и продержать уснувшим как можно дольше, отпуская с неохотой, будто жалуясь, что он ещё недостаточно долго отдыхал. Но Шерлок не совсем невольный заложник. Его тело тяжёлое, как будто его кровь и кости были заменены картечью и свинцовыми трубами, а сигналы, которые получает его мозг, – это такие успокаивающие вещи, как тепло, мягкость и безопасность. Ничего вызывающего тревогу, ничего срочного.       И всё же есть чувство потребности, незаметно, но верно побуждающее его проснуться.       Шерлок морщит нос, он ещё недостаточно прочувствовал свои конечности, чтобы суметь потереть лицо. Угх. Он чувствует себя раздражённым. Посапывая, он повернул лицо в подушку, а издавать неясные ворчащие звуки получается у него лучше, потом он вздыхает и устало приоткрывает глаза. Хм. Не в своей постели. Разве он не должен быть в постели? Он рассеянно смотрит на пытливое лицо Джона, пока его мозг, наконец, не включается.       – Ещё раз доброе утро, – колко говорит Джон, прежде чем Шерлок успевает сделать что-то большее, чем просто широко раскрыть глаза и сделать глубокий вдох. – Хотя сейчас уже далеко за полдень. Как ты себя чувствуешь?       Забота врача и забота друга.       (Я люблю тебя.)       Шерлок подводит итоги как физически, так и ментально – его эмоциональный статус на данный момент поспешно отодвинут в сторону, потому что он слишком запутанный и беспорядочный, чтобы разобраться в этом в один момент, – одновременно поднимаясь в менее напряжённую позу. Джон примостился рядом с ним; он больше не прижимается столь близко, но при этом находится не так далеко, как когда сел сразу после душа.       – Хорошо. Хорошо отдохнувшим, учитывая, что проспал большую часть дня, – в конце концов определяет Шерлок, а затем нерешительно поднимает глаза. Кажется, будто их тосты и разговоры были столетие назад, хотя он не мог спать больше часа. – Немного... – начинает Шерлок и становится ещё более взволнованным, когда не может правильно описать свои чувства. Всё, что приходит ему в голову – сбитый с толку, нестабильный, неуверенный – звучит слишком негативно для подарка, который ему был дан, и, наконец, он останавливается на пробном – ...не в себе?       Это признание приводит Джона в примерно такое же состояние, и Шерлок сожалеет о потере зрительного контакта, когда другой мужчина кашляет и потирает шею, как будто его беспокоит мышечная боль, а не смущение. Однако это скорее рефлекс, чем отступление, и довольно скоро взгляд Джона снова устремлён на него, твёрдый и уверенный. Храбрый солдат.       – Ну, может быть, всё это было немного тяжеловато после всего, что было, правда? – говорит Джон с напускным, но естественным легкомыслием, и по его неопределённому жесту Шерлок замечает аккуратно сложенные на кофейном столике карточки. Ни одна улика, ни одно доказательство, ни один тщательно скрываемый мотив никогда не выглядели так заманчиво. Его рука тянется к ним, прежде чем он успевает остановить себя.       – Можно мне их взять? – импульсивно спрашивает он. – Я имею в виду, оставить себе, – такая детская сентиментальность. Он практически слышит, как дёргается бровь Майкрофта, почти чувствует затылком этот тяжёлый презрительный взгляд. Это в одном шаге от того, чтобы попросить Джона сбегать в местный цветочный магазин за лепестками роз, которые будут зажаты, высушены и использованы в качестве ароматной подкладки для коробки на память из тикового дерева, в которую будут помещены карточки для заметок.       Его это не заботит.       К счастью, Джона тоже.       – Да, да, конечно, – Джон подкрепляет слова действиями и собирает их со стола, чтобы положить в ладонь ожидающего Шерлока.       Шерлок удивляется тому, насколько они легкие, прежде чем понимает, что ожидает физического веса, равного эмоциональному воздействию, которое они оказывают. Импульс бережно держать их сталкивается с желанием крепко сжать, и оба чувства спутываются во внезапном порыве буквально поглотить их. В этом потрясённом состоянии Шерлок ни на грамм не доверяет себе, чтобы говорить ясно и связно, но он не может ничего не сказать в ответ на сердце Джона, обнажённое перед ним.       Но что сказать в первую очередь? Что вообще говорить? И самое главное, о чём не стоит говорить?       (Мне очень жаль.)       (Спасибо тебе.)       (Я тоже тебя люблю.)       (...хотя, что именно ты имеешь в виду, когда говоришь, что любишь меня? Как друг? Как брат, которого у тебя нет, или брат по оружию? Или как твоя сестра, тоже наркоманка и заноза в заднице? Если нам придется сидеть близко друг к другу, ты скрестишь руки на груди или положишь одну из них мне на плечи? Или мы можем спрятать наши переплетенные пальцы в промежутке между нами? Ты бы положил свою руку мне на колено и позволил мне накрыть её своей? Подержал ли бы ты меня за руку вне квартиры, где люди могут увидеть? Будешь ли ютиться со мной в тёмном переулке, когда мы преследуем похитителя, идя через парк? Ты бы сел со мной у Анджело со свечой на столе и коробочкой для колец в руке?)       (Кто она?)       Шерлок разглаживает большим пальцем завитки и косые черты почерка Джона, а затем, поскольку он гений, ему приходит в голову блестящая идея.       – У тебя есть ещё? – спрашивает он, поднимая взгляд, а затем вытягивает шею, чтобы посмотреть на стол. – Они же продаются в пачках по сотне штук, не так ли? Могу я? Ты не возражаешь, если я...? Будет ли это приемлемым способом? Это не моя сильная сторона, как ты хорошо знаешь, и, как ты сам сказал, я должен сказать всё, что мне нужно сказать.       Джон, благослови его господь, понимает всю эту бессвязную болтовню, и вскоре Шерлок получает ручку, несколько чистых карточек и «Энциклопедию садовых растений Королевского садоводческого общества от А до Я», чтобы использовать её в качестве импровизированного письменного стола. Но писать, когда Джон сидит прямо здесь очень скоро оказывается непростой задачей. И, конечно же, абсолютно невозможно раздражённо поворчать на Джона, чтобы он перестал шумно думать и дышать, или оказаться где-то, где он не будет этого делать. Шерлок удивляется самому себе за то, что всегда так пренебрежительно относился к своему другу, партнеру, блоггеру, врачу и своему собственному капитану Джону Хэмишу Уотсону, доктору медицины.       Удивление превращается в изумлённый взгляд. Джон несколько раз отрывает взгляд от своей книги, ноутбука или сериала, одаривая Шерлока краткими приступами тахикардии со смущёнными, но чрезвычайно нежными улыбками. Однажды он предлагает уйти, если его присутствие мешает Шерлоку писать заметки, но в ответ на яростное покачивание головой улыбка Джона становится шире, и он возвращается к работе на клавиатуре. Шерлок наблюдает и удивляется, и позволяет тесноте в груди расти, пока он не почувствует, что должен выпустить это или разорваться, а затем записывает это.       Я люблю тебя.