Доктор в Доме

      Пока готовится ужин, Шерлок пьёт чай, Джон открывает пиво, и они обмениваются улыбками через всю комнату каждый раз, когда Джону приходится доставать что-то из холодильника или поворачиваться к кухонному столу, чтобы глотнуть Гиннесса. Вода стекает с яичной лапши, а курица остается на сковороде, пока Джон помогает Шерлоку сходить в туалет и обратно, а затем они вместе накидывают кучу постельных и диванных подушек, чтобы они удобно поддерживали их спину и бёдра во время совместного просмотра фильма.       Карточки лежат на журнальном столике аккуратной маленькой стопкой.       Иногда Шерлок бросает на них взгляд, стискивает зубы и хочет поскорее покончить с этим. В основном он смотрит куда угодно, только не на них, и благодарен за отсрочку. Сегодняшний день был изнурительным и чудесным, и он не смеет надеяться ни на какие дополнительные чудеса. Поужинать вместе, посмотреть фильм, сидя по-дружески рядом на старом диване, а затем свернуться калачиком в постели в надежде на сон без сновидений – это вершина его амбиций на оставшуюся часть вечера.       На самом деле, это больше, чем он мечтал когда-либо иметь снова.       Он предлагает какой-нибудь последний фильм о Бонде, к большому удивлению и восторгу Джона, так что они смотрят «Скайфолл», держа в руках тарелки, полные лапши и кусочков овощей, сверху посыпанные нарезанной курицей, что позволяет Шерлоку разрабатывать челюсти. Майкрофт может пополнять их дом продуктами, но готовит всё ещё Джон Уотсон – доктор медицинских наук, и он позаботился о том, чтобы оставить курицу (clostridium perfringens, campylobacter, enterococcus faecium) и свинину (salmonella, enterococcus faecalis, и occasionally trichinella spiralis) достаточно долго на плите.       Ощущается как дом.       В первой части фильма консультирующий детектив ставит под сомнение мудрость этого выбора. Главный герой падает, и падает, и падает в воздухе навстречу своей предполагаемой смерти, оставляя позади коллегу, который винит себя в трагедии, но реакция Джона выражается не сильнее, чем прерывистое дыхание и тихий вздох. Одна рука прокрадывается, чтобы слегка обхватить запястье Шерлока, пальцы ложатся на учащающийся пульс. Это зрелище очаровывает Шерлока на добрых полчаса, в конце которых он обмякает, соскальзывает вниз и дремлет на плече Джона, и, в целом, это самое его тихое поведение за всё время, когда они устраивали ночь Бонда.       Он осознает, что заснул, когда обнаруживает, что его будят руки (нежные, тёплые, мозолистые, знакомые, безопасные), обнимающие его лицо, и голос Джона тихо, но настойчиво зовет его по имени.       – Шерлок. Просыпайся.       Именно грубый, дрожащий тон голоса больше, чем что-либо другое, заставляет Шерлока активно бороться с дремотой. Он просыпается с быстрым вдохом и оглядывает комнату, но всё выглядит на своих местах. Остатки ужина подсыхают в тарелках на столе, а телевизор всё ещё включен, взрывы сотрясают сцену, но громкость убавлена. Никого из нянек-телохранителей Майкрофта здесь нет. Джон всё ещё сидит на диване, ничуть не сдвинувшись со своего места и у него нет в руке пистолета (у него вообще ещё есть пистолет?). Ох, но карточки – заметки Шерлока – перекочевали с кофейного столика на диван, смещённые края едва видны за изгибом бедра Джона.       (Хитрый Джон. Что ж, Шерлок заснул, хотя технически он ещё не «пошёл в кровать». Он немного впечатлен и сейчас более чем на взводе.)       – Хей. Извини, что разбудил тебя.       Он сфокусировался на глазах, наполненных тревогой, впитывая в себя часть этих эмоций.       – Джон? Что случилось? – Шерлок так же, как и раньше продолжает говорить шёпотом, хотя комната кажется лишённой опасности.       – Ничего. Ну, кое-что было всё же.       (Это совершенно бесполезно, спасибо, Джон. Как он должен раскрыть дело без каких-либо подробностей?)       – Мне нужно тебе кое-что сказать, – бормочет Джон, закрывает глаза и наклоняется вперёд, прижимаясь лбом к лбу Шерлока.       (Ох.)       Это то, что я должен сказать, и сделать это нужно глядя тебе в глаза.       Шерлок замирает, затем, заметив, что Джон, вероятно, ждёт какого-то ответа, слегка кивает. Между ними почти нет пространства, и момент невыносимо полон ощущений; касание носа, трение кожи, неглубокие вдохи, смешивающиеся между ними. Вот почему большинство сердечных приступов происходит по утрам; Шерлок не уверен, что его тело выдержит внезапный переход от спокойного сна к... к... этому.       – Я кое-что скрыл...Я лгал тебе с тех пор, как мы встретились, и, может быть, ты знаешь, а может быть, и нет. Может быть, тебе даже всё равно; я не знаю, но я хочу покончить с этим.       Он чувствует реальную опасность инфаркта миокарда при первых четырех словах (как её зовут?), но временные рамки, которыми Джон ограничивает свою ложь (??), позволяют ему снова дышать.       – Наш первый ужин у Анджело. Я пытался флиртовать с тобой, хотя потом сразу отрицал это.       На короткое время вспыхивает крошечный трепет желания оправдаться, но слишком много «что, если», сожалений о потраченном времени и упущенных возможностях, чтобы захотеть вдохнуть в это хоть какую-то жизнь.       – Ты сказал, что женат на своей работе, а я уже... Я имею в виду, мы только что встретились, но... это задело сильнее, чем следовало бы. Поэтому потом я всегда старался отвечать первым, когда кто-нибудь принимал нас за нечто большее, чем просто друзей. Всегда спешил дать понять, что это не так. Я не хотел слышать это снова, понимаешь?       Джон крепко сжимает веки, как будто он борется с ярким светом или внезапной головной болью. Бледные руки почти автоматически находят путь к вискам мужчины, приглаживая волосы, слишком короткие, чтобы нуждаться в таком жесте, пытаясь успокоить то, что причиняет ему боль. Контакт также успокаивает Шерлока, помогает предотвратить возникновение новых страхов по поводу того, в чём Джон хочет признаться, и он осторожно обвивает руками шею Джона, чтобы обрести якорь и для себя.       Попробуй ещё раз, Шерлок хочет умолять. Спроси меня. Пожалуйста, всё ещё желай этого. Но Джон ещё не закончил объяснять.       – Ты был такой... ты такой великолепный, заботливый и просто... ох, чёрт, прекрасный. И вот, ты носишься по Лондону со своими кудрями, нелепыми ногами и костюмами, сшитыми на заказ, и иногда мне кажется, что я едва держусь на ногах, просто следую за тобой, убираюсь и смотрю. И на самом деле стало только хуже. Люди смотрели на тебя, а потом смотрели сверху вниз на меня, как будто задавались вопросом, почему я здесь, и моя гордость – глупая – не могла вынести, что я недостаточно интересен или умён для тебя, чтобы...       Это... это невыносимо, что Джон Уотсон должен был когда-либо чувствовать себя так хотя бы однажды, что Шерлок, возможно, приложил руку к тому, чтобы заставить его чувствовать себя маленьким или недостойным. Он хочет уничтожить всех, кто когда-либо осмеливался насмехаться над этим человеком, а также смиренно пасть к ногам Джона, чтобы поклониться.       Он качает головой так решительно, как только может в тисках рук Джона, выдавливает: «Нет», прежде чем всё остальное перекрыло ему дыхание. Он не может найти слов, чтобы выразить, насколько ошибочно это объяснение, насколько оно даже не вписывается в ткань вселенной, с какой бы стороны на это не посмотреть. Джон поднимает голову, легко моргает, отодвигается и смотрит на него. Они смотрят друг на друга на расстоянии вытянутой руки, взгляды скользят, прослеживая следы боли, которые должны быть запечатлены на лицах друг друга, но всегда возвращаются, чтобы встретиться взглядами.       Джон игнорирует его протест.       – Так вот почему. Это единственная причина, – бормочет Джон, а Шерлок слегка встряхивает головой, словно для того, чтобы убедиться, что звуковые вибрации правильно распространяются по его ушным каналам, барабанным перепонкам, молоточкам и всему прочему. Желая убедиться, что его слова правильно услышаны. – И, ну, к моему счастью, это имеет прямое отношение к твоей просьбе, но я не мог рисковать. Я всё равно так долго хотел тебе сказать это, так что вот.       Твоя просьба.       (Моя просьба?)       Шерлок настолько потрясён – взволнован, сломлен, полон надежд, опустошён – что не может сразу вспомнить, о чём он просил, и на долю секунды в ужасе задаётся вопросом, действительно ли он записал свои восемьдесят три и сто двадцать просьб (1. Поцелуй меня.) и случайно передал их вместе с его настоящим посланием. Но потом он вспоминает, и, в любом случае, Джон уточняет.       – Моя единственная граница – это твоё благополучие, – говорит Джон, его голос, взгляд и руки стали твёрже. – Я не позволю тебе принимать наркотики или снова убегать без меня, но о чём-угодно другом ты можешь попросить меня. Не имеет значения, что ты думаешь о моей «натуре», ладно?       Последнее слово как-то странно обрывается, и Шерлок, опустив взгляд, обнаруживает, что это потому, что он закрыл рот Джона кончиками пальцев.       (...?)       Он снова поднимает глаза, чувствуя себя ошеломлённым, чувствуя себя воспарившим, чувствуя, что может видеть всё, включая будущее, но информации так много, что он не может ничего из этого понять. Он прекрасно понимал все слова, но в тот момент, когда должна сложиться общая картина, всё это рассыпается в конфетти.       Ах. Ему, должно быть, нужно было время, чтобы всё обдумать, и именно поэтому он так грубо прервал Джона, практически сунув пальцы ему в рот, как будто успокаивал суетящегося младенца пустышкой. Однако выигранное время потрачено впустую. Его мозг столкнулся с ошибкой обработки и отключился. Потерял связь. Сломался. Он даже не уверен, чувствует ли он что-то ещё, кроме потрясения. Все системы отключились.       Шерлок решает позвонить в службу технической поддержки.       – Что ты мне хочешь сказать? – спрашивает он. На выдохе. Едва слышимым шёпотом.