Доктор в Доме

      Это не тот страшный, головокружительный, ужасающий момент, которого он когда-то боялся. Он доверяет своим знаниям о Джоне – своим наблюдениям и, построенным на них, рассуждениям, всем доказательствам и, да, теперь, своим чувствам – и вывод, к которому он пришел ранее о том, что Джон свободен, всё ещё твёрд и стабилен. Сейчас он даже сильнее, чем тогда, когда это впервые пришло в голову, хотя подкреплялось поцелуями, ласками и бормотанием похвал, даже когда Шерлок не сказал ничего умного. Ни разу на лице Джона не было выражения вины, сожаления или колебания, вызванного угрызениями совести.       Воспоминание о той ночи в «Landmark» настолько ясно, насколько это возможно, учитывая состояние, в котором он был в то время, но блондинка в лавандовом платье сейчас – простая точка данных, представляющая некоторый интерес, но не имеющая большого значения. Единственная важность, которую она несёт, связана с тем фактом, что она является частью жизни Джона, его опыта, воспоминаний и прошлого, и Шерлок никогда не перестанет жаждать знаний об этом субъекте.       Он всё ещё хочет знать, и теперь он не боится спрашивать.       Простое замешательство превращается в чуть более настороженное беспокойство на лице Джона, и когда кажется, что он погряз в мыслях, не зная, что сказать дальше, Шерлок решает, что немного больше словесных подсказок вполне могут быть уместны.       – В ту ночь, когда я вернулся, – говорит он тихо и спокойно. Мягкое касание кажется подходящим для позднего часа и деликатной темы. – Я нашёл тебя в «Landmark». Столик на двоих, ты ещё ничего не заказал, даже вина. Натуральная блондинка в шёлковом платье цвета лаванды, расшитом бисером в виде листьев. Серьги к платью, но кольцо она носила каждый день. Легко, уверенно, это было не первое свидание. Но вы были напряжены, нервничали; это было особое событие, исход которого был неопределенным, это было не празднование. И у тебя была маленькая коробочка для ювелирных украшений во внутреннем кармане твоего пиджака.       Шерлок колеблется, сомневается в себе, затем продолжает.       – Ты собирался сделать предложение, но не сделал. И теперь ты здесь, со мной. – В его голосе больше уверенности, чем на самом деле у него в сердце, и он выдаёт себя тем, что немного крепче сжимает складки майки Джона.       Тишина поселяется в воздушном пространстве между ними. Черты лица Джона снова разгладились, превратившись в мягкое, спокойное удивление. Немного грустное, и Шерлок задается вопросом, потому ли это, что он вспоминает кровь Шерлока на полу или кого-то ещё, кого он потерял. У него недостаточно данных, чтобы ревновать, поэтому он говорит себе, что маленький укол, который он чувствует – это беспокойство о горе Джона.       – На пороге смерти с температурой почти 40 градусов, и ты всё равно ничего не пропустил, не так ли, – бормочет Джон, и, хотя он не добавляет: «Фантастически», Шерлок на секунду расплывается в любопытной улыбке.       – Я что-нибудь не так понял?       (Всегда есть что-то ещё.)       – Нет, но ты упустил маленькую деталь, – замечает Джон, всё ещё расслабленный, но теперь с намёком на поддразнивание. Это заставляет Шерлока надуть губы, даже когда он немного расслабляется от облегчения.       – Твоя недавняя стрижка, кажется, не стоит упоминания.       – И мои усы тоже?       – Твои что? – восклицает Шерлок, отодвигаясь назад и глядя вниз, как будто один из них мог отрасти за последнюю минуту. Он пытается представить себе различные стили усов и совершенно не может найти ничего подходящего.       – Ну, я, очевидно, сбрил их, – фыркает Джон.       Эхо «очевидно» Шерлока звучит довольно слабо. Он всё ещё занят тем, что морщится от каждого уса, который он вызывает в воображении в своей мысленной галерее, хотя он закрепляет булавкой неряшливую бороду для последующего рассмотрения. Затем раздается тихий вздох, который снова отвлекает его внимание.       Джон откатывается в сторону, ложится на спину лицом прямо к потолку, но он также тянет Шерлока за собой и аккуратно прижимает детектива к своему плечу. Значит, нужно настроиться на разговор, а не на какой-то способ уклонения. Шерлок придвигается ближе и закидывает ногу на два восхитительно крепких бедра для удобства, а одну руку с искусной небрежностью кладет на грудь Джона, частично ради ласки, частично для сбора информации.       Свободная рука Джона поднимается, чтобы погладить Шерлока, затем слегка меняет положение их рук так, чтобы они были прямо над его сердцем. Притворство, по-видимому, излишне.       Шерлок прячет, вероятно, неуместную ухмылку в футболке Джона и чувствует себя довольно любимым.       – Её зовут Мэри, – медленно и уверенно говорит ему Джон, – и я расстался с ней по телефону сразу после нашей шестимесячной годовщины, потому что любовь всей моей жизни неожиданно вернулась из мёртвых.       Ухмылка тут же исчезает из-за этого мгновенно отрезвляющего открытия и сменяется столь же незаметным выражением удивления.       Это, прямо сейчас, является прекрасным примером необычайной доброты Джона Уотсона. Он любит начинать свои истории с самого начала, прокладывать свой путь через события в хронологическом порядке и ставить развязку в конце, где она, естественно, и должна быть. Но он портит эту историю, начиная с конца, чтобы избавить свою аудиторию от ненужного беспокойства.       Быть названным любовью всей жизни Джона не менее ошеломляюще.       Шерлок притягивает их вплетенные пальцы ближе, чтобы он мог запечатлеть поцелуй на костяшках пальцев Джона, затем кладёт их руки прямо там, где они и есть – на правую долю печени Джона. Его кудри чмокают в ответ, а затем история повторяется в более уотсоновской манере.       – День у Бартса был не самым худшим днём в моей жизни. И это были не твои похороны. Это был день, когда шок и неверие прошли, и я понял, что это правда: ты ушёл. Это... я был... ну, долгое время всё было беспорядочно.       Шерлок может представить, и представляет, и чувствует, как его сердце снова разбивается, даже при этом простом описании горя, в которое он ввергнул Джона. Он понимает, что выламывает пальцы мужчине, когда тот подталкивает его в объятия и крепко целует в макушку.       – Это не длилось вечно, – говорит Джон, что, честно говоря, не так обнадёживает, как он, вероятно, хотел. Шерлок знает, как разум может заставить время тянуться и длиться бесконечно. Однако сейчас, похоже, не время для извинений. Он может быть новичком, когда дело доходит до эмоций и сочувствия, но знает достаточно, чтобы понять, что иногда исповедь и раскаяние идут исключительно на пользу грешнику и причиняют больше вреда, чем исцеляют того, кто уже ранен.       – Я вернулся к работе, и в какой-то момент Мэри наняли медсестрой, –продолжает Джон. – Честно говоря, я не знаю, когда. И я, должно быть, говорил с ней в тот или иной момент, знаешь, доброе утро, спасибо и ещё что-то, потому что, когда я наконец поднял голову и огляделся, она стояла там, улыбалась мне, как будто ждала, что я пошучу.       Все, кого я знал раньше, относились ко мне как... не знаю, наверное, как к бомбе, которая вот-вот взорвётся. Неудивительно, я чувствовал себя не очень стабильно. Но однажды утром я уронил свой телефон, и вдруг она оказалась рядом, подняла его для меня и спросила, не хочу ли я «мокрый бумажный стаканчик с кофе». Я просто уставился на неё, понимаешь? И она засмеялась и сказала, что не уверена, что я действительно проснулся, и собиралась пойти на то, чтобы пригласить меня присоединиться к ней за обедом. Она сказала, что не собиралась тратить приглашение на зомби.       Это просто напомнило мне о том, как я вернулся из Афганистана; всё было жалко и безнадёжно, а потом вдруг появляется незнакомый человек, который смотрит на меня и предлагает...я не знаю. Жизнь, полагаю.       Их руки разжимаются, и Джон прикрывает лоб, как будто проверяет, нет ли у него температуры, трёт лоб, как будто хочет избавиться от начинающейся головной боли.       – Она не была тобой, но на этот раз всё было намного хуже; я знал, что не столкнусь с тобой в морге. Я вдруг почувствовал, что если не воспользуюсь этой возможностью, чтобы двигаться дальше, то никогда этого не сделаю. Я бы просто утонул.       Шерлоку нечего на это сказать. Не нужно быть консультирующим детективом, чтобы догадаться, где бы сейчас был Джон, если бы он никогда не встретился с Шерлоком. Его пробирает до глубины души мысль о том, что эта участь была бы только отсрочена, а не полностью предотвращена, если бы Джон не встретил Мэри. Любые мысли о том, чтобы по-детски ревновать к ней, сгорают дотла. Шерлок обязан ей всем, каждой милостью, снисхождением и каплей искренности, которую он может извлечь, потому что она спасла Джона.       Без слов он предлагает вместо этого физическое утешение, каким бы слабым оно ни было по сравнению с болью, которую он хотел бы унять.       Они обвиваются вокруг друг друга, соприкасаясь и прижимаясь ко всем изгибам тела друг друга, как два кусочка головоломки, решившие соединиться вместе, несмотря на несовпадения. Джон проверяет его пульс, нюхает его волосы и оставляет влажные, пробующие на вкус поцелуи на его шее, а Шерлок крепко его держит и позволяет ему это.