Доктор в Доме

      Пересказ недолгого романа Джона и Мэри едва начат, даже и близко не подошёл к концу, и уж точно ещё не удовлетворил любопытство Шерлока.       В ту первую ночь, после краткого изложения и вступительного абзаца, Джон засыпает первым, всё ещё обёрнутый Шерлоком и обнимая его, едва ослабив хватку, даже когда заснул. На следующее утро становится очевидно, что он не знает, как продолжить, но эта тема не выходит у него из головы. Это проявляется в быстрых, осторожных взглядах, которые превращаются в нерешительные улыбки или отвлекающие поцелуи, а также в дрожи и сжатии левой руки.       Шерлоку приходит в голову – и сопровождается желанием стукнуть себя по затылку за то, что он такой тупой – что Джону, должно быть, нужно рассказать эту историю также и ради себя самого. С момента окончания этой несказочной истории, он был полностью поглощён восстановлением Шерлока и совершенно изолирован, за исключением кратких взаимодействий с охраной Майкрофта. Должно быть, внутри него намешан беспорядок из любви, потери, благодарности и самообвинения, и после того, как Джон потратил своё время, таланты и энергию на заботу о Шерлоке, ему не к кому было обратиться, некому было позаботиться о нём самом.       Самобичевание не приносит ничего полезного, поэтому Шерлок позволяет себе только один раз с раскаянием скрипнуть зубами из-за своего бездумного эгоизма и, за завтраком, мягко подталкивает его продолжить то, что он начал прошлой ночью.       – Расскажи мне о ней? – спрашивает он, и облегчённая улыбка Джона наполняет его грудь теплом лучше, чем Эрл Грей.       По словам Джона, Мэри – способная, серьёзная медсестра, организованная и эффективная, а также лучшая в отделении по работе с трудными пациентами. Джон хвалит её сообразительность и посмеивается над тем, что она может вести себя с людьми, как дрессированная овчарка, и в то же время заставлять их думать, будто их ласкают и балуют. Шерлок слушает, подперев подбородок, пока остатки яйца и тоста остывают и застывают на его тарелке, и пытается услышать то, что не было сказано.       Рассказано ещё несколько смешных историй со времён начала их общения, когда двое мужчин убирают со стола и моют посуду: Мэри смеется над Джоном за бумажным стаканчиком с, по общему признанию, ужасным офисным кофе, Мэри знакомит Джона с разными магазинами сэндвичей и заставляет его попробовать все её любимые, Мэри бросает вызов Джону, чтобы он нашел ей удовлетворительного массажиста взамен за то, что обнаружил, что ему действительно нравится мисо-айоли с яичным желтком на куриных и сырных тостах.       Джон с некоторой застенчивостью признаёт, что она задавала темп, а он ничего не делал и просто соглашался со всем. Он по-настоящему осознал масштабы их отношений только тогда, когда она попросила его выбрать ресторан на их трёхмесячную годовщину.       – Она пошутила о том, что празднует «приемлемые результаты первой четверти» или что-то в этом роде и, слава Богу, просматривала рестораны по интернету, – вспоминает Джон. – Я просто стоял, пытаясь заставить свой рот закрыться. Я знал, что мы встречаемся, но нет... Наверное, я просто вообще об этом не думал. Думаю, это меня немного разбудило. Пристыдила меня, чтоб я лучше старался взять себя в руки и действительно двигаться дальше, а не просто отдавал себя в её руки и позволял ей делать всю работу.       Определённо умна, думает Шерлок, устраиваясь в кожаном кресле. Мэри ясно видела пассивность и, так сказать, отсутствие вовлечённости Джона и предприняла шаги, чтобы укрепить отношения. Инициирует празднование трёхмесячной годовщины, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом; мало того, что Джон внезапно узнает фактическую дату, когда они стали парой, он почувствует необходимость ответить взаимностью, планируя празднования их шести месяцев.       И как только Джон Уотсон берётся за что-то, он опускает голову и идёт на это.       – Прошло ещё три месяца, и у меня заказан столик в «Landmark», а в кармане пиджака кольцо, – говорит Джон, и кривая улыбка исчезает, оставляя после себя жёсткие линии раскаяния, запечатлённые вокруг его рта. – Она была лучшим, что случилось со мной с тех пор, как я потерял тебя. И это была не просто благодарность; я действительно любил её, по крайней мере, так сильно, как только мог. Я хотел сделать её счастливой.       И Шерлок вспоминает, как Джон хотел сохранить ему жизнь и здоровье, сохранить его в безопасности с самого начала их знакомства. Защитить его репутацию, его чувства. Чтобы другие признали, что у него вообще были чувства. Чтобы сделать его счастливым, не давая часто склонному к саморазрушению детективу всего, о чём он просил. Кричать, драться и бушевать, потому что Шерлок стоил усилий, напряжения и изнеможения.       (Ты действительно любил её. Просто не так, как ты любишь меня.)       – Тебе не обязательно использовать прошедшее время, – Шерлок ловит себя на том, что уже произносит слова – преимущество делает его великодушным. – Я понимаю, что это не то, что ты можешь просто отключить, как газ и электричество.       К сожалению, заверения, похоже, не оправдались. Выражение печали сменилось, и он поморщился.       – В том-то и дело, – говорит Джон, сворачиваясь калачиком из своего удобного положения и опёршись локтем на подлокотник своего красного кресла. Сильные пальцы потирают лоб, как будто он хочет перестать хмуриться, но не может заставить свои черты повиноваться.       – В тот момент, когда ты вернулся, я как будто больше не мог её видеть. Я забыл о её существовании. Если бы Майкрофт не нуждался во мне, чтобы поговорить с ней и заставить её молчать обо всём этом, возможно, прошли бы дни, прежде чем я вспомнил, что нужно ей позвонить. Это было всё равно, что... полагаться на фонарик, чтобы ориентироваться в тёмной комнате... а когда ты выходишь, а снаружи светло, ты даже луча больше не можешь увидеть. И это такой чертовски ужасный способ описать удивительную женщину, как будто я просто использовал её, чтобы пройти через это, и я...       Джон, заикаясь, останавливается, поднимает голову с руки, чтобы посмотреть на охапку Шерлока, который теперь появился, стоя на коленях между его ног, он развалился у него на коленях и что-то пробормотал в складки его джемпера.       – Ты чего?       Джон перешёл от избавления от бремени к сожжению себя на костре, так что Шерлок хочет подвести этот сеанс к концу. Или, по крайней мере, перенаправить всю эту вину туда, где ей самое место. Исчезло его комфортное чувство безопасности, высокомерие, сопровождающее неожиданное счастье; он вспоминает, что в первую очередь заставило Джона наткнуться на руки Мэри, и получает соответствующее наказание.       Он немного выпрямляется и смотрит в эти любимые голубые глаза, покрасневшие от сожаления. Его собственные – жалят, и ему было бы трудно определить, вызвано ли это раскаянием за то, что он сделал, или благодарностью за то, что они пережили это.       – Мориарти угрожал сжечь моё сердце, – говорит Шерлок, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, но у него это ужасно не получается. – Но в действительности я сделал это с тобой, и мне так жаль, Джон. Ты не должен винить себя за то, что не смог отдать кому-то другому всё своё сердце, не тогда, когда я был тем, кто разбил его.       – Ох... любовь моя, нет, – говорит Джон, но Шерлок не даёт ему продолжить. Отказывается, чтобы его посадили на колени; он просто хочет преклонить колени у ног Джона и покаяться. Так что, Джон соскальзывает вниз и присоединяется к нему, целует его в волосы и окутывает его всем прощением и благодатью, которые он не может распространить на себя.