грог

— Валентин с каждым годом становится всё больше и больше похожим на него, вам не кажется? Внешне, конечно.  Габриэла плавно, с интересом склонила голову набок — на манер своих братьев — и на её лице снова промелькнуло какое-то дружелюбие. У неё не получалось выражать его постоянно, оно то появлялось, то исчезало, и тогда женщина казалась Рокэ совсем скучающей и отрешённой — но он чувствовал, что это было не совсем так. По крайней мере, она этого не хотела. Габриэла сказала, что даже скучает по общению с умными людьми, а не другими сумасшедшими или врачами, посмеиваясь, — Алва же смог только натянуто улыбнуться в ответ, улавливая в голосе знакомую тоску ужасно одинокого человека.  — Мы давно не виделись.  — А, вот как, — она едва кивнула. — Значит, с вами выражение про то, что горе объединяет, не сработало?  Нет. Придды уехали в Васспард полгода назад — и больше Рокэ Валентина не видел, хотя и всегда был готов помочь с чем угодно. Джастин так берёг его, что теперь отказаться в случае просьбы казалось неправильным, однако Валентин никогда ничего не просил. Что ж, его право. Придёт, если совсем окажется в беде, он же не дурак, чтобы не понимать, к кому можно, стиснув зубы и поборов свою неприязнь,  обратиться на крайний случай.  — Я не думал, что когда-нибудь смогу ему понравиться. Сейчас тем более. Полагаю, головой он понимает, что это не моя вина, но, — «Почему вы его не защитили?», — переложить часть ответственности на того, к кому не испытываешь никакой симпатии, довольно просто.  Рокэ Валентину не нравился, но он надеялся, что тот сможет вытащить Юстина из этой дыры навсегда — и не смог. Валентин злился, и Алве казалось, что это было отчасти справедливо.  — Главное, что вы сами это понимаете, Рокэ.  — Да.  Не совсем.  Рокэ честно не сказал бы себе чёткого «да» или «нет», просто «не совсем». Не до конца. Возможно. Наверное, он мог что-то сделать.  Вероятно, стоило бы прислушаться к своей интуиции лучше.  Кажется, он отчасти где-то проебался, когда не увёз его подальше, когда не упросил больше не приезжать домой, когда послушно принял то, что ему говорили.  Но доверял же.  И всё равно не нужно было терять голову.  Рокэ ненавидел думать об упущенных возможностях, но Джастин — это не просто упущенная возможность. В нём было слишком много всего, чтобы он не сходил с ума первые несколько месяцев, периодически переворачивая вверх дном их спальню, напиваясь до беспамятства и не приходя на работу по два-три дня подряд, не мучился от бессонницы и отчаянной злости то ли на себя, то ли на Приддов, не отвык от привычки ставить две кружки на стол по утрам или смотреть по возвращении домой на окна, проверяя, горел ли там свет.  Чтобы не найти в себе силы как-то жить дальше. Потому что Джастин бы непременно этого хотел.  Габриэла его совершенно не винила, и у Рокэ было два объяснения этому: или у неё не осталось ничего, кроме холодного взрослого рационализма, или Джастин был не так с ней близок, как Валентин. Может быть, всё вместе: она была самой старшей в семье, а первые дети, как правило, похожи на жуткий воспитательный эксперимент — Габриэла, судя по тому, что уже длительное время пребывала в психлечебнице, прибавляла некоторый процент к статистике. Джастин рассказывал, что уже не помнил, когда она в последний раз бывала дома или чтобы о ней говорили хотя бы больше двух-трёх сухих фраз в месяц, однако они с Валентином продолжали её навещать несмотря ни на что. С началом отношений подключился и Рокэ, хотя его с собой брали не каждый раз. Он хорошо помнил Габриэлу в тот последний, за несколько месяцев до смерти Джастина, после которой у неё настолько ухудшилось состояние, что к ней всё это время никого не пускали, и теперь в минуты тишины всматривался и сравнивал. В потускневших, слабо собранных резинкой волосах, теперь по оттенку напоминавших не насыщенный, а разбавленный молоком или сливками шадди, стало больше проседи, а с лица теперь не сходила отчуждённая усталость, даже если она улыбалась. Черты лица у Приддов и так у всех были острыми, но это придавало им больше благородия и аристократичности, чем болезненности, у Габриэлы теперь стало как раз наоборот из-за худобы. Она казалась неестественно щуплой и хрупкой, как призрак, со впалыми щеками и тусклыми глазами навыкате, которые то пристально смотрели на Рокэ, то наоборот избегали зрительного контакта. Но с тем же Габриэла на удивление сохраняла фамильную стать, не позволяя себе сидеть иначе, кроме как с ровной спиной и закинутой ногой на ногу, или учтиво склоняя голову каждый раз, когда выражала благодарность.  И Рокэ был уверен, что это не попытка сделать вид, что всё в порядке, а банальная привычка. Габриэла была одинока, даже брошена, и не скрывала этого ни в одном слове, жесте или интонации. Её никто здесь не понимал. Не приносил с собой света — когда приходил Джастин, на её лице всегда показывались проблески облегчения — и не мог бы, даже если бы сильно постарался: брата никто ей заменит.  Как и Рокэ никто не заменит почти что мужа. Ему нравилось такое понимание между ними, которое он чувствовал особенно сильно во время молчания.  — Я не помню, спрашивала я вас об этом или нет, но вы бы после смерти остались в Сан-Джуниперо? Возможно, глупый вопрос, если вы один из создателей, но у вас, может быть, если особое мнение на этот счёт? Рокэ мотнул головой. Его неопределённость всё-таки склонялась больше к отрицательному ответу.  — Я не думаю. Дело в том, что никто из моих близких или не успел, или не воспользовался такой возможностью, а смысла в том, чтобы просто иметь бесконечную жизнь, я не вижу.  — Могу вас понять, — ровно ответила Габриэла. — А я бы, наверное, согласилась, просто чтобы пожить здоровой и счастливой.  Рокэ это даже улыбнуло: такая причина не была редкой, и она ему нравилась, потому что в таком смысле Сан-Джуниперо работал как надо.  — Это очень хорошая идея. Надеюсь, вы решитесь.  — Да, я уже в шаге от того, чтобы подписать всё нужное, пока я достаточно вменяемая, и не волноваться на этот счёт, — с облегчением призналась Габриэла, а потом вдруг посмотрела в сторону, заметив чью-то фигуру боковым зрением, и оживилась.  В приёмной появился Валентин.  Такой же, каким Рокэ запомнил его полгода назад, только он ещё немного вытянулся и стал по-другому укладывать волосы, позволяя им виться на концах. Худощавый, рубашка на нём казалась больше на размер, но при этом подростковая угловатость чуть-чуть сгладилась. Очень похож на Джастина, это правда, только улыбаться так и не научился.  Его явно смутило присутствие Рокэ, но всего на несколько мгновений: он всё равно подошёл и по очереди поздоровался, почти одинаково сухо. Затем он вручил Габриэле подарок в пакете, правда, не с поздравлением, а с оправданием:  — Извини, сегодня только я. Ирэна сказала, что не сможет приехать.  Существование Алвы для него было, очевидно, какой-то шуткой.  — Да, она мне сообщила. Спасибо, Валентин, — Габриэла коротко поцеловала его в щёку и поставила пакет на пол, даже не заглянув внутрь. Валентин присел на соседнее кресло.  — Значит, ты сам приехал? — настолько нейтрально, насколько это вообще было возможно, спросил Рокэ, чтобы не спровоцировать ещё большее недовольство. — Где остановился?  — Сам, — Валентин немного поколебался, хотя железа в голосе ничуть не убавилось. — У друга.  Глаза у Габриэлы всё-таки заблестели, а голос стал более живым: она скучала.  — У тебя кто-то остался здесь?  Рокэ показалось, что Валентин удивился тому, что её это интересовало.  — Можно и так сказать.  — Он знает, почему ты здесь? Или не показалось. Такой расспрос ему почему-то не нравился, судя по тому, что он едва заметно вжался в кресло и медленно сводил руки. Неосознанно — он обычно что-то делал с ними, когда волновался, но это можно было уловить не сразу: его неактивные движения вроде периодического изменения положения или ленивого поглаживания пальцев просто-напросто не привлекали внимания мимолётного собеседника. Но Рокэ ведь не был мимолётным собеседником.  — Это важно?  — Ты мог бы привести, я не была бы против, — Габриэла пожала плечами и внимательно посмотрела на Валентина исподлобья. Со стороны могло показаться, что такой взгляд выражал враждебность или упрёк, но нет: это или общая приддовская проблема, или она уже сама по себе иногда выражала немного не то, о чём говорила, и не всегда правильно трактовала, чем ей отвечают. — Тебе не нравится здесь находится, я знаю. Тем более одному. Валентин оставался спокойным, но Рокэ видел, что что-то было не совсем так. Хотя если и врал, то какое его дело? Начать обвинять его теперь и пытаться вывести на чистую воду, что ли? Ага, заняться ему нечем, кроме как упрекать подростков в односложности и увиливании от ответов родне. Сам был такой же.  — Я не думаю, что хочу особо посвящать его в наши семейные дела. Он знает Джастина, но не знает тебя, — он сделал секундную паузу и недрогнувшим голосом исправился: — В смысле знал. Рокэ задумчиво наклонил голову, но промелькнувшая мысль вдруг выветрилась так же быстро, как и появилась.  — О, даже так.  — Но совсем немного, — поспешно добавил Валентин, который, видимо, не хотел, чтобы Габриэла настаивала. — Я в порядке, мне не нужна нянечка рядом.  Она улыбнулась — немного печально, но искренне.  — Всё равно буду помнить, как ты был мне ростом по колено и страшно визжал, когда тебя таскали по больницам.  Валентин сначала опешил и бросил быстрый взгляд на Рокэ. Тот не пытался скрыть беглую улыбку, но и как-либо вмешаться тоже.  — О нет, давай не при…  — Да-да, мы обе всегда были спокойными, а вас с Джастином приходилось вносить и выносить на руках, — её ностальгическое веселье появлялось внезапно, как приступ, и часто так же быстро угасало, на время преображая её до неузнаваемости. Габриэла смеялась глазами, становилась немного более живой и румяной и могла очень долго о чём-то вспоминать, до самых мелких подробностей, обладая поразительной памятью на детали, — но смеялась она одна. Как та, у кого не было настоящего, будущее представлялось слишком туманным для планов и потому оставалось только прошлое. — Рокэ, вы когда-нибудь бывали с ним с больнице? Скажите же, что страх и ужас, что в пять, что в двадцать пять?  Рокэ, снова боковым зрением подметив, насколько Валентин, в отличие от своей сестры, стал напряжённым, учтиво ответил:  — С ним — нет, он сам ходил одно время, когда у него были проблемы с сердцем. Обходилось без визгов, потому что он уже больше боялся не боли, а бюрократизма, и…  — У Джастина никогда не было проблем с сердцем.  Они вдвоём повернули к нему головы. Рокэ замолчал, вглядываясь в хмурое лицо Валентина, а затем пожал плечами.  — Когда-то ему казалось, что были. Он обследовался.  Странно, что Джастин ему не сказал, но мало ли что тогда у него было на уме.  — А, это... — сказал Валентин после молчания с пониманием и кивнул. — Похоже на него. У него случались приступы ипохондрии.  — Ой да, начитывался в интернете всяких ужасов, и потом всегда думал, что умирает, — Габриэла снова мечтательно посмотрела на потолок: она почему-то почти всегда смотрела туда, а не на Валентина или Рокэ. — Никогда бы он, наверное, не подумал, что… — добавила она после паузы, и её лицо на несколько мгновений стало тоскливо-задумчивым, но она не продолжила и быстро спохватилась: — Извините, нет, больше не буду. Хотя бы сегодня хотела вспомнить что-то хорошее.  Рокэ её понял. Джастин бы никогда не подумал, что умрёт не от надуманного рака мозга или лейкемии, а просто… просто вот так. Быстро, внезапно, вроде как случайно, перед этим буднично пообещав Рокэ, что завтра у него есть планы на них двоих. Габриэла продолжила говорить, но Валентин и Рокэ вместо того, чтобы слушать, смотрели друг на друга. Валентин — с холодной враждебностью, Рокэ — больше с интересом и немного сочувствием. Зачем он уехал вместе с семьёй обратно, а не остался здесь? Джастин говорил, что ему тоже хотелось бы поскорее свалить и больше никогда в жизни не вспоминать об их существовании — так почему?  Был ли у Валентина теперь кто-то, кто мог бы его вытащить из глубин, на которые его продолжали тянуть, и защитить?  — Рокэ, я хочу, чтобы вы ушли.  До него не сразу дошла суть просьбы. Габриэла умолкла и перевела вопросительный взгляд с Валентина на Алву, с Алвы на Валентина, и хотела что-то сказать, но он продолжил:  — Извините за нетактичную просьбу, но мне не нравится ваше присутствие здесь. Если вы хотели ещё о чём-то спросить, то спросите сейчас, пожалуйста, — его лицо при этом не выглядело виноватым, просто спокойным. — Надеюсь на ваше понимание.  Рокэ коротко вздохнул: под его диктовку писать бы канцелярские бумаги, честное слово — и, долго не раздумывая, ответил в том же формальном вежливом тоне:  — Если вам так комфортнее, Валентин. Да и мне, пожалуй, действительно пора, — он бросил взгляд на наручные часы, поднялся, взяв в руку прислонённый к креслу костыль, и посмотрел на слегка растерянную Габриэлу. — Вас ещё раз с днём рождения, простите, что вынужден уйти так скоро. Обещаю, что как-нибудь загляну к вам в другой раз.  Она с упрёком покосилась на Валентина, а затем учтиво кивнула головой, уже обращаясь к Рокэ:  — Спасибо за то, что навестили. Буду очень ждать вас. До встречи, Рокэ.  Он попрощался в ответ и с ней, и с Валентином, который не проигнорировал Алву только лишь из существования понятия «этикет», и застучал по плитке приёмной к выходу. 

•••

— Вы не будете против, если я закурю?  — На здоровье, — просто бросил Рокэ, даже не взглянув на таксиста. Хорошо, что к нему не стали ни с чем приставать: он обычно не любил разговаривать с ними и отчасти поэтому с удовольствием водил сам, но другого решения, пока своя машина была на обслуживании, не нашлось.  Рокэ чувствовал себя уставшим. Обычно усталость ощущалась фоново, к ней оказалось легко привыкнуть, но сейчас это был немного другой её род: после общения с некоторыми людьми возникала какая-то опустошенность, и Придды сейчас были в их числе. Рокэ прислонился виском к холодному стеклу, бездумно, потому что одно слово «скучаю» вряд ли можно было считать за полноценную мысль. Скорее бы доехать в офис — там дохуя работы, и это на редкость прекрасно.  Машину дёрнуло на повороте, и задремавший Рокэ, чуть не упав носом вперёд, резко втянул воздух от внезапности, но пытаться себя взбодрить не стал, вместо этого снова прислонившись головой к окну и прикрыв глаза. Знакомый запах сигаретного дыма был единственной вещью, которая удерживала его в сознании, — правда, совсем недолго.  — Так и думал, что ты здесь.  Эгмонт повернул голову, но на Рокэ не посмотрел. Отвечать тоже почему-то не стал, вместо этого затянувшись какой-то крепкой дрянью: ничего другого не курил. Алва, поморщив нос, всё равно из чистой вредности наклонился к отставленной в сторону руке и тоже вдохнул, а когда увидел укоризненный взгляд Эгмонта, то неискренне виновато улыбнулся. — Свои забыл, извиняй. — Стрелять не буду.  — Я знаю, поэтому с твоей и курю, — деловито заявил Рокэ, а потом заприметил ещё и стоявший на подоконнике бокал вина. Почти полный. Что ж он, долго собирался здесь стоять? — У-у, как же я так опрометчиво забыл к тому же свой бокал… Рокэ, пытаясь скрыть своё преступление прямо у Эгмонта на глазах, осторожно прошёлся пальцами к вину и ожидаемо не встретил сопротивления. По крайней мере, физического — со словесным и невербальным всё было как всегда: только напускное, на самом же деле даже сейчас прозвучавшее из его уст «нахал» интонационно скорее походило на разрешение.  — Душой навеки бедный студент, — Рокэ пожал плечами и сделал большой глоток. Он был пока недостаточно пьяным, чтобы взять от вечера всё.  — Поговори мне тут ещё про бедность, Росио, — Эгмонт фыркнул.  Да, справедливости ради, у Рокэ ситуация была немного лучше, хотя его и не баловали особо ни деньгами, ни вниманием: раз младший, то с него хватало и того, что жив и не валяется в канаве после загула. А у Эгмонта за плечами совсем ничего не было, всё сам, всё сам — и Рокэ на самом деле удивляло то, что он больше не гордился этим, а… нёс как очень тяжёлое бремя, что ли. Наверное, дело было и в семье тоже.  — Звонила?  — Да, — он слабо улыбнулся, будто тому, что Рокэ хорошо угадывал произошедшее по его лицу. — Причитала, что я её с Диконом бросил и спрашивала, когда вернусь.  Алва тяжело вздохнул, как и каждый раз, когда слышал что-то о его жене. Его позицию насчёт семьи в целом можно было описать одним предложением, типа, свобода — сила, брак — бытовая могила. Он иногда представлял себя чьим-нибудь женихом или мужем, который хранит верность, всячески ухаживает, цветочки дарит, о дитёнке мечтает — и просто катился со смеху, как раз пока мылился в клуб.  А в случае Окделлов всё как-то совсем было грустно.  — Сочувствую. Да, если и жениться, то по любви и никого не слушать, — Рокэ тем более не знал, чем и как стоило бы поддержать, но он честно пытался.  Эгмонт многозначно покосился в его сторону и улыбнулся.  — Женился бы я по настоящей любви — кольцо было бы где-нибудь в системнике, — Рокэ проглотил дурацкую шутку про «а как же я?», когда Эгмонт посерьёзнел. — Возможно, я просто...  — Сглупил?  — Поторопился.  Он тряхнул головой и потом заправил отросшие волосы за уши — Рокэ находил какое-то особое удовольствие в мысли, что Эгмонт не кромсал себя потому, что он ему сказал, что так, когда почти по плечи, лучше.  — Спасибо, что хоть мне на мозги не капают со свадьбой и детьми, — пробурчал Рокэ в бокал вина и отпил.  — Я как будто всё запорол ещё в самом начале, и теперь мне кажется, что единственное правильное у меня в жизни — это Ричард, — он посмотрел вниз. — Я всё равно безмерно его люблю, что бы у нас ни происходило. Может, к детям просто такое… совсем особое отношение какое-то.  Иногда Рокэ казалось, что они говорили на разных языках. В смысле внешне — на талиг, а по смыслу — Эгмонт был ужасно далёк от него в некоторые моменты, и Алва его абсолютно не понимал. И это при том, что у них была одна клетка мозга на двоих, которой чаще всего пользовался как раз не он, больше отвечая за риск.  У Рокэ было чувство, что всё только начиналось. И это что-то очень большое, серьёзное и захватывающего дух от масштаба предстоящей работы: они такие молодые, а у них уже дела шли в высоченную гору, и закрытая тусовка, на которую их сегодня пригласили, была тем самым напоминанием о том, что дальше — больше. Они же об этом и мечтали, нет? Откуда эта непомерная усталость взрослого в самом начале пути?  — Ещё скажи, что ты себе уже место на кладбище присмотрел, — Эгмонт не ответил, мол, ну, как знать. Рокэ ему, естественно, не поверил, но толкнул плечом и продолжил тем же беспечным тоном, как щебечущая птичка: — Брось, старина. У нас с тобой всё по плану. Разведёшься. Так все делают — и ничего, только денег Дикону на терапевта оставить не забудь.  Тишина. Даже не улыбнулся.  — Ты меня не понимаешь, — прозвучало не как упрёк, а просто констатация не без толики огорчения.  Да, было неприятно терять понимание даже на какое-то время.  — Я тебя не понимаю, — согласился Рокэ, не скрывая этого. — Но я серьёзно. У тебя ещё вся жизнь впереди, чтобы найти кого-то, кто тебе действительно подходит. Эгмонт долго пилил его взглядом так, будто Рокэ должен был о чём-то догадаться сам. Он иногда делал так, и расшифровывать получалось с переменным успехом: если нет, то Алву это неизменно злило, потому что… по ощущениям от него тогда ускользало что-то важное. То, что не могло быть сказано вслух, но хотело найти понимание. Не через слова.  «О чём ещё ты думаешь? Что ты носишь в сердце такое, что по тяжести сравнится с твоим взглядом?» — можно было бы спросить, но Рокэ знал, что внятного ответа не получит. Это у него каждая мысль уходила в мир, а у Эгмонта — в себя, до тех пор, пока она не покажется ему достаточно приличной или необходимой, чтобы её высказать.   Возможно, эта мысль ни той, ни другой не была.  — Мне бы твою циничную беспечность. Ты хоть представляешь, как нам будет сложно?  Рокэ уверенно, с азартом улыбнулся. — Свято верю в то, что не всегда. Зато мы оба…  — …на месте. Просыпайтесь, приехали.  Рокэ встрепенулся, сонно покачнувшись, и за несколько секунд привел себя в порядок: поправил ладонью примявшиеся волосы, потянул затёкшую спину и протёр глаза, слегка надавив на них пальцами до цветных кругов.  Теперь Рокэ тоже хотелось курить.  Подремал полчаса, называется. Опять какие-то весточки из прошлого, где он не знал, что случится в будущем.  Кажется, потом они плюнули на эту снобскую вечеринку и сбежали к себе домой, в маленькую съемную однушку, чтобы не спать всю ночь, играть в приставку и пафосно пить дешёвое вино из бокалов так, будто оно было самым дорогим во всём Талиге. Только в тот раз они не играли, а лениво разговаривали, лёжа на чьей-то кровати, и пил только Рокэ — и больше он ничего о том дне не помнил. Если там и случилось что-то важное, то он честно не помнил или не хотел помнить.  «Свято верю в то, что не всегда. Зато мы оба на месте, на своём месте, ты разве не чувствуешь того же?» В следующем году, когда Рокэ потерял всю семью, стало хуже.  В последующих, когда они постоянно то поднимались, то падали с большой высоты и разбивались на маленькие кусочки, когда хотели сдаться, но собирали друг друга раз за разом, когда препятствия вырастали одно за другим, когда маленькие окделлята появлялись один за другим не из родительской любви, а из чего-то более сложного и отчаянного, хотя и оставались любимыми отцом всю жизнь, когда Эгмонт не без ужаснувшего Рокэ облегчения сказал, что его никак не вылечить, — тоже.  Рокэ добился того, о чём они мечтали вместе столько лет, но не слишком ли большой ценой?  Он прекрасно помнил много хорошего — и это ещё сильнее оттеняло всё безумно трудное, болезненное и страшное.  Рокэ шёл по офису так же бездумно, потому что одно слово «скучаю» вряд ли можно было считать за полноценную мысль. Наверное, Эгмонт бы не позволил ему утонуть в том болоте, в котором он увяз  последнее время.  Возможно, не стоило тогда отходить от него — ссориться, кричать, злиться, но не отходить.  Вероятно, теперь, когда работа наладилась, им обоим было бы куда легче.  Рокэ ненавидел сожалеть об упущенных возможностях, но Эгмонт тоже не был просто упущенной возможностью. В нём было слишком много всего, чтобы Рокэ не думал каждый день, что без него всё не так. Чтобы не бегать от Ричарда, потому что больно, но каждый раз думать «он бы тобой, такой бестолочью, обязательно гордился».  В двести первом, к слову о Ричарде, что-то грохотало вперемешку с приглушёнными голосами.  Рокэ, постояв с полминуты у двери и прислушиваясь, так и не понял, что там происходило, потому постучал. Сначала всё замолкло, а затем перед Алвой появился Берто, который встал во весь проём и подозрительно заулыбался.  — Здра-а-асьте, а куда вы ездили?  Рокэ с убийственной серьёзностью смотрел ему в лицо, для чего ему пришлось немного задрать голову.  — Я думаю, вопрос скорее в том, что вы успели натворить, пока меня не было в офисе не больше двух часов. Я пройду?  Берто стушевался, бросив короткий взгляд через плечо, видимо, на своих товарищей, и отошёл в сторону. Рокэ не любил никого пугать, но что поделать — иногда так куда быстрее можно выяснить, в чём дело, а у него то чтобы имелось в распоряжении много сил и времени на настойчивые просьбы или смешочки.  К приятному удивлению Алвы кабинет не был перевёрнут целиком. Только шкаф был выдвинут немного вперёд — он страшно тяжёлый, такой так просто не передвинешь — и в нескольких ящиках стола всё лежало вверх дном. Путём несложного следования логике, Рокэ сделал вывод, что что-то упало за или под шкаф — это и подтвердил Дикон спустя некоторое время молчания:  — Туда, эм, мой жетон укатился.  Рокэ еле воздержался от громкого щелчка языком. Ага, проходной, который должен быть всегда на обратной стороне бейджа, носившегося на шее, но Рокэ особо не доёбывался: главное, чтобы был во время официальных мероприятий и на входе или выходе из офиса. А Ричард его каким-то чудом умудрился проебать.  Рокэ перевёл взгляд на шкаф и задумчиво покрутил на пальце кольцо с аметистом. С ума сойти, всё клялся себе, что никогда не попадётся в семейные сети и не будет заводить никаких детей, а теперь что? Вдовец с оравой глупеньких пиздюков-айтишников, которые пытались все вместе достать кругляшку из-под шкафа и не могли — ну просто безобразие. Хоть их в угол ставь. Справедливости ради, стоило бы только Ричарда, но остальные наверняка встали бы с ним в знак солидарности, Рокэ их знал как облупленных.  Дик закусил губу и опустил взгляд в пол, когда Алва посмотрел на него слегка распахнутыми глазами, при этом выражая не удивление, а снова пытаясь выглядеть устрашающе. Ай, тоже смешной такой — их всех пугать одно удовольствие. Рокэ неспешно прошёл к шкафу, заглянул за него и вздохнул: да, жетон был там, и да, его явно никак нельзя было вытащить рукой, тем более такой широкой, как у того же Ричарда. Поэтому Алва, даже не пробуя сначала засунуть туда конечности, протянул подальше костыль, который легко достал до пропуска, и притянул его к себе. Стряхнув с жетона пыль, Рокэ с недовольством заметил, что он сильно поцарапался, будто по нему скребли ножом, — даже знать не хотелось, чем они пытались достать его раньше.  — Сломали вы его, Ричард, — Алва потряс перед ним испорченным пропуском и вложил в руку. — Сходите в пятьсот двадцатый, там попросите временный и оформите новый. А вы, — обратился он к остальным, — будьте добры, приведите кабинет в порядок.  Кивнули все, в том числе и Ричард — но он пошёл не вместе с Рокэ, то ли решив не идти с ним по одному пути, то ли отложив это дело на потом. 

•••

Рокэ стало понятно, что Дикон просто не хотел его сопровождать, в тот момент, когда он заглянул к нему в кабинет и, несколько раз замявшись, сказал:  — Госпо… то есть… Простите, там нет никого.  Первое правило любого ученика или студента: если не помнишь имя преподавателя, обратись на «простите». Первое правило Ричарда Окделла как сотрудника ГРОГа: если всё ещё странно называть Алву по имени, то перебери десять вариантов и в конце концов тоже обратись на «простите».  Рокэ провёл курсор вниз и заметил, что время было обеденное.  — А, у неё перерыв до трёх. Извини, забылся, — всё, голова уже медленно шла кругом. — Можешь вернуться к себе или подождать здесь.  Рокэ ждал, что Ричард по-быстрому ускользнёт, но он почему-то остался, хотя и не без колебаний. Он присел за второй стол, котором было невозможно пользоваться из-за бесконечного завала, и сложил руки, неслышно застучав ногой по полу. Сначала вроде как ни Дикон на Рокэ не смотрел, ни Рокэ на Дикона, но потом вдруг в тишине довольно искреннее раздалось:  — Вы в порядке?  Алва поднял на него вопросительный взгляд, который скорее всего мог показаться очень хмурым и недовольным. Ну, так и было, что скрывать: всё заебало, Рокэ, несмотря на возможность утопить себя в работе, страшно хотелось домой. Топить себя в работе всё-таки удобнее в кровати и в шёлковом халате на полуголое тело, потому что лень одеться как-то сложнее. — Почему спрашиваешь? Но Ричард его взгляда не испугался.  — Выглядите не очень здорово. А ещё даже не середина дня.  Это могло бы быть очень мило, если бы Рокэ не понимал, что серьёзно выглядел плохо, если это подметил даже Дик, который никогда не искал лишнего повода поговорить, а уж тем более проявить какую-то заботу или по крайней мере граничившую с ней вежливость. Видимо, на него повлияла атмосфера двести первого, и Рокэ не сказал бы точно, хорошо или пагубно.  — Да, не очень хорошо себя сегодня чувствую, — отмахнулся Алва, не став вдаваться в подробности, где и что болело не только сегодня, но и всегда.  — Вам бы дышать почаще и поменьше вместо еды курить или пить шадди, — ну понятно, уже все нашептали, что там у Рокэ за образ жизни такой, что он выглядит как студент, который не может сдать сессию уже двадцать лет. — А ещё у вас волосы постоянно в косе, это не очень правильно. Их иногда стоит распускать. Извините, просто ребята волновались и просили спросить, потому что ваш кабинет всё равно был по пути.  У Рокэ почему-то вдруг не вырвалось «а ты?». Ну да, так и нужно было подумать, что волновались остальные.  Насчёт первых двух советов Алва ничего пообещать не мог даже себе, а вот распустить волосы… да, звучало неплохо и главное выполнялось за полминуты. Голова болела нещадно, и это могло помочь — Рокэ знал по своему опыту, но всегда ходить с распущенными волосами неудобно и даже вульгарно для офиса, как ему казалось. Он ведь уже не… — Что? — Вы мне просто кое-кого напомнили.  Не молодой мальчик, которому шли распущенные кудри. Не Росио. Блять.  Забыл.  Рокэ не показал своей досады, но постарался пригладить волосы назад, так, как не было у Росио, у которого они почти всегда струились и по плечам. Более того, он попытался перевести всё в шутку:  — У кого это такая же шевелюра, как у меня? Я его знаю? Он ваш друг?  Ричард засмущался ещё больше, чем в тот момент, когда сказал про сходство.  — Не могу ответить, извините, — негромко заговорил он, и его голос при этом потеплел. — Нет, боюсь, что не знаете, хотя он тоже кэналлиец. И вроде как мой друг, да. Рокэ не знал, что отозвалось в нём сильнее: то, с каким по-глупому довольным выражением лица Дикон говорил о Росио, или то, что он не мог назвать их общение дружбой. И почему, а? Что видел в нём он? Но Росио был слишком беспечен, а Рокэ — слишком далёк, чтобы спросить.  — Вроде как? — Ричард опустил глаза и несколько раз открыл рот, но так ничего и не сказал, совсем растерявшись. Какая прелесть, даже кончики ушей покраснели. — Везёт же вам на южан в последнее время, юноша.  Он сдержанно улыбнулся.  — Можно и так сказать.  Дикон бросил короткий взгляд на Рокэ, а когда заметил, что он тоже смотрел на него, то снова начал изучать то ли пол, то ли вышивку на своих штанах: милейшие лесные узорчики, возможно, вышитые сестрой.  Ричард сидел прямо перед ним и не знал, что напротив был тот, с кем он с таким восторгом и упоением танцевал, учился сам и учил его. На кого смотрел уже чуть ли не влюблёнными глазами и при упоминании кого так очаровательно смущался и говорил в ответ как о той тайне, которую приятно держать поближе к сердцу, со знанием, что она только твоя и больше ничья. Кому доверил то, что вряд ли бы доверил даже самым близким людям.  Наверное, Ричард бы не думал о том, что он нелюбимый ребёнок, если бы Эгмонт был ещё жив.  Вероятно, он бы так не шугался Рокэ, если бы не подозревал его в косвенном убийстве.  Возможно, если бы они оба не были так разбиты и связаны ещё с очень давних времён, то всё сложилось бы иначе.  Рокэ ненавидел сожалеть об упущенных возможностях и потому, глядя в спину уходившему Ричарду, подумал, что им с Росио действительно стоило дать шанс. Себе стоило дать шанс. Снова — но будто бы Рокэ собирался сдаться и принять то, что судьба в его жизни решала всё. Он мальчишку, который уже вряд ли сможет что-то от Росио утаить, сбережёт — пусть это будет выполнением последней просьбы, пусть дружеским жестом и данью уважения, пусть выражением личностной симпатии.  Пусть это будет его выигрышем.  Пусть это будет для них возможностью снова стать целыми.