Странник Уробороса

Чем дольше я шёл по дюнам, тем сильнее осознавал, что моё, казалось бы, бесконечное путешествие всё же движется к завершению. Лишь иногда я делал короткие привалы, а затем вновь следовал по мерцающим следам, уводившим меня всё дальше. В пути я много размышлял над тем, что произошло, и больше всего меня тревожило то смутное ощущение некой противоестественности, что возникало у меня при воспоминании о творце. Его несомненное могущество было почти физически ощутимым: я чувствовал, как вся моя воля в его присутствии словно становилась податливой мягкой глиной в руках гончара. Было ощущение некой двойственности его образа, чувствовался сильный страх в его присутствии, и слова любви хоть и окутывали меня, но всё же не могли в полной мере сгладить это впечатление. Может быть, это и есть страх божий? Может быть, я просто чувствую, что не зря был заброшен сюда, а по заслугам, и потому испытываю сильную вину? Как бы то ни было, в одном я был уверен наверняка — я должен прийти в то место, где свершится моя судьба и моё бесконечное странствие подойдёт к концу, так или иначе. Между тем, добыча воды становилась всё более опасным занятием, уже не раз я замечал в этой местности кочевников, занимавшихся сбором живительной влаги. Большинство встреч удалось избежать, лишь дважды мне приходилось сражаться. Тем не менее всё это говорило о том, что где-то неподалёку, возможно, находится целый караван, и мне следовало быть максимально осторожным. Вот и сейчас, убив одного из кочевников, я аккуратно начал срезать колючки кактусов опунция, россыпь которых и привлекла его внимание. Отойдя подальше от этого места, я нашёл подходящее место для ночлега. Через какое-то время, как следует отдохнув, я начал было гасить костёр и расстилать кошму, как услышал неподалёку шипение. Под ложечкой неприятно засосало, а я так некстати почувствовал, что, утолив сегодня жажду, успел проголодаться. Приготовив нож и взяв подходящую длинную палку с раздвоением на конце, мне удалось поймать достаточно крупную змею, придавив ей голову. Другой рукой я сдавил ей челюсти, и как бы та ни пыталась биться своим телом, я быстро отсёк ей голову, а затем избавился от ядовитых желез, обрезав ей туловище. Удалив внутренности и сняв кожу, я обернул оставшееся мясо вокруг палки и приготовил себе ужин. Насытившись, я почувствовал полное удовлетворение и отошёл ко сну. Поднимаясь всё выше по горной крепости замка, я окидывал взглядом раскинувшуюся долину, которая ещё более преображалась в лучах солнечного заката. Ни грозный крутой склон, ни опасный глубокий овраг не отвлекали от созерцания величественного горного хребта, называемого Троном Соломона, да протекающей реки Аламут с её бушующими водами. С такой высоты все люди, что сновали внизу в деревне, казались не более чем копошащимися муравьями. Лишь орлы — эти исконные хозяева небес, пролетающие мимо — неуклонно сопровождали моё восхождение на самую высокую башню, где меня ожидал мой господин. Взойдя наверх, я увидел его, стоящего ко мне спиной у края зубчатой башни и взирающего куда-то вниз. Его скромное одеяние и изношенная куфия могли бы легко ввести в заблуждение стороннего наблюдателя, не знающего, кто стоит перед ним. И всё же это был он - правитель этих земель, мудрейший человек, неустрашимый лидер и мой учитель. Я преклонил колено и опустил голову в знак почтения, прежде чем произнёс: “Вы звали меня, повелитель”. Он медленно развернулся и жестом велел мне встать, некоторое время он молча смотрел на меня. Его чёрные впалые глаза с пристальным взглядом оценивали меня, очерченные брови слегка нахмурились, придавая его лицу с бронзовым оттенком строгий вид учителя, собирающегося сообщить мне нечто важное. Наконец, его брови расправились, и он неспешно заговорил со мной: — “Ничто не истинно, всё дозволено”, — вот что произнёс мой достойный предшественник перед своей смертью. — Да, учитель, с тех пор всё наше братство крепко хранит в сердце эти слова. — Однако же их истинный смысл всегда ускользал от большинства из вас, включая тебя, как крохотные песчинки, что просачиваются сквозь пальцы. — Поэтому я готов на всё, чтобы… — Да, ты готов, ученик мой. Я неслучайно позвал тебя сюда: ты успешно выполнил последнее задание и заслужил право пройти последнее посвящение, после которого уже не будет дороги назад. — Я ждал этого момента всю жизнь, повелитель. При этих словах он достал из-под одеяния небольшой ключ. Передав его мне в руки, он напутственным голосом повелительно произнёс: — Возьми ключ, что отпирает секретную дверь в нашей библиотеке, за ней ты найдёшь все ответы, которых бы ты ни искал — это и будет твоим посвящением. Но помни, что цена Знания очень велика, даже я не готов ещё заплатить её, слишком рано. — Ради Знания я не пожалею и жизни. — Да будет так, мой ученик, ты примешь величайшие тайны и исполнишь своё последнее предназначение. Низко поклонившись, я в последний раз взглянул на своего господина и отправился навстречу своей судьбе. Войдя в нашу огромную библиотеку с богатейшей коллекцией, я, не задумываясь, устремился к одиноко стоящему стеллажу. Весь в пыли, с плохо сохранившимися книгами, он никогда не привлекал к себе особого внимания. Лишь крохотная, небрежно выцарапанная на одной из полок надпись на греческом языке “Nosce te ipsum”, что означала “Познай самого себя”, намекала на то, что что-то скрывается за ним. Стоило мне отодвинуть стеллаж, как я увидел искомую прочную дверь с надёжным замком, открыть который был способен лишь ключ у меня в руках. Я глубоко вздохнул и открыл дверь, заходя внутрь небольшого помещения, своим убранством разительно отличающегося от библиотеки: здесь было лишь несколько старых фолиантов да ворох пергаментов, лежащих на столе. Мысль о том, что именно это — сокровищница всех тайн и здесь сокрыт источник величайшего Знания, казалось столь нелепой, что я на секунду почувствовал привкус разочарования. Лишь непоколебимая вера в слова учителя убеждала меня в том, что именно здесь я достигну предела человеческого всеведения. Я взял в руки один из фолиантов, что был написан на иврите, и погрузился в чтение. Чем больше я изучал написанное — тем сильнее протестовал мой разум, казалось, что всё безумие мысли воплотилось на страницах этой книги. Было практически невозможно поверить в то, что разрушало основы всего моего существования, те незыблемые твердыни, на которых строилась моя (да и не только) жизнь. Аллах тому свидетель — я всю жизнь неуклонно подражал своему господину в строгом соблюдении шариата. Теперь же я должен был свыкнуться с мыслью, что всё это лишь гнусный обман, и ширма, и зловещий замысел, а все — от рабов до халифов, включая меня и моего учителя — не более чем пленники скудоумия и неведения, отражающего всю суть нашей жизни. Я задыхался от потока неведомых слов и концепций, странных диаграмм и описания магических пассов, выдержек из астрологии и алхимии, паролей доступа и им`н тех стражей, что затворяли путь. Моё сознание словно рушилось под ударами молота, безжалостно ломающего всё, что я когда-либо знал, освобождая место для сокровенного и неведомого прежде. Не в силах остановиться, прочтя одну книгу, я брался за следующую, всё больше погружаясь в духовную экзальтацию. Сколько часов или даже дней так прошло — я не знаю, но в какой-то момент я почувствовал, что в моей груди словно бы зажглась искра, и я ощутил живительное касание Логоса. Всё — тотчас перестало быть всем, а ничто — обрело смысл. Я словно заново переродился и осознал, кем я был и кем стал, откуда пришёл и куда был заброшен, а главное — как вернуться домой. Всё, чего бы я ни совершил, чего бы я ни хотел прежде — обратилось в прах, стало таким бессмысленным и глупым, как слова маленького несмышлёного капризного ребёнка. Теперь я убедился, что нет ничего невозможного, и всё сущее — все искусства, все учения, все нравы, все ощущения от того, что было сотворено — слилось во мне воедино. Я ощутил себя словно бы и на небе — и на земле; и младенцем, выходящим из чрева матери — и стариком, умирающим в своей постели; и живым — и мёртвым; вне времени и вне пространства. Моя фантазия стала моим единственным бытием, и хрупкие законы здешней казуальной реальности больше не могли удержать меня в цепях. Несмотря на всю круговерть неправды, я всё же вспомнил, чьей частицей являюсь, и как в одной лишь капле содержится весь океан, так и я в Нём и есть Он, и ничего кроме этого. Обретя Знание, я наконец осознал, что… Я есть Бог! Моя телесная оболочка замертво упала наземь как тряпичная детская кукла, а яркая сверкающая искра моего духа устремилась ввысь, намереваясь сбежать из этой космической тюрьмы обратно домой. Пробудившись, я всеми силами пытался удержать жалкие обрывки своего сна, но сознание быстро затуманивалось, будто бы какая-то неведомая сила препятствовала всяческому осознанию. Шрам лишь немного покалывало от боли, но всё было более чем терпимо. Потратив некоторое время на то, чтобы заточить оружие, я вновь отправился в путь. Неуклонно я следовал тому маршруту, что был указан ранее, пока не достиг горы Хорив. Её массивные и отвесные склоны отбивали всяческое желание подниматься к вершине, куда лежал только один лишь путь — через узкое ущелье. Однако пугало меня не это, а то, что я увидел своими глазами ещё на подходе. На пути к ущелью простирался огромный лагерь кочевников с множеством шатров, воинов, рабочих и даже женщин с детьми? иногда видневшихся в этом внушительном поселении. В ином случае я сделал бы всё, чтобы избежать подобной угрозы, уйдя как можно дальше, но во имя моей цели мне предстояло пройти его. Дождавшись ночи, я принялся пробираться сквозь патрули кочевников, которые вновь удивили меня своей организованностью. Прослеживалась определённая логика в их расположении и перемещениях, они явно охраняли не только лагерь, но и, что более важно, вход в ущелье. Это знание по-своему пугало, ведь не могло быть просто случайностью. Видимо, и они понимали всю значимость этого места. В какой-то момент стало очевидным, что пробираться дальше по внешнему кругу лагеря невозможно, ибо я рисковал обнаружить себя. Сцепиться хотя бы с одним патрулем было самоубийством, поэтому я решил проникнуть внутрь лагеря, что с моими навыками оказалось проще. Стараясь не попадаться на глаза, я тихо переходил от шатра к шатру, иногда тихо заглядывая внутрь и к спящим людям, дабы укрыться от какого-нибудь часового. Без особого риска мне удалось пересечь весь лагерь и добраться до входа в ущелье, который охранялся группой пустынных воинов. Не шло и речи о том, чтобы попытаться прокрасться мимо них и тем более связать себя боем, нужно было придумать что-то ещё. Может быть, как-то отвлечь их? Нет, это слишком рискованно, с их нравом я рискую вызвать переполох у всего лагеря. Что же ещё… И тут я обратил внимание на некоторые неровности ущелья: быть может, я смог бы взобраться и аккуратно пройти над их головами? Несомненно, это было очень опасно, учитывая, что склон был настолько отвесным, что карабканье по нему грозило возможностью сорваться, а любой свалившийся камушек рисковал выдать моё присутствие. И всё же это был единственный выход. Аккуратно привстав ногами в небольшие выбоины в скале, я начал. Мышцы ныли от усталости, ладони и подушечки пальцев были стёрты в некоторых местах до крови, но я продолжал цепляться за любые уступы и двигаться к цели, и в конце концов мне удалось пересечь опасный участок, не выдав себя. Воодушевлённый этим, я чувствовал, что оставшийся поход на вершину покажется мне простой затеей на этом фоне, но не заметил, что наверху был ещё один патруль, притаившийся в засаде. Они атаковали меня столь неожиданно, что первый же удар едва не отрубил мне руку. Их численное преимущество не оставляло надежды на благополучный исход, и я понял, что мой единственный шанс — попытаться сбежать из сражения. Но один из них вдруг неожиданно набросил верёвку на мою шею и, дёрнув за неё со всей силой, чуть не повалил меня на землю. Я успел достать нож и метнуть его ему в шею, тут же попытавшись высвободиться. Тут же ещё несколько кочевников навалились на меня и помешали это сделать, очень скоро я оказался полностью связанным, и меня потащили в лагерь. Они что-то радостно восклицали на своём неизвестном языке, было заметно, как они гордятся тем, что поймали меня. Меня принесли в самый большой шатёр в лагере и бросили перед сидящим человеком, чья мрачная повелительная наружность не оставляла сомнений, что то был вождь кочевников. Был он весьма крепок телосложением, а из-под вычурной, по меркам кочевников, куфии выглядывали чёрные как смоль волосы. Борода была густой, и был он лишён одного из глаз, отсутствие которого прикрывала повязка. Жестом он велел стражникам поднять меня и поставить на колени, затем некоторое время изучал меня, пока его взор с отвращением не упал на моё клеймо Уробороса. После чего он медленно, но с таящейся угрозой, заговорил: — Знаешь ли ты, сколько подобных тебе стояло передо мной на коленях? — Надо же, впервые встречаю кого-то из вас, кто может разгова…, — попытался сказать я, но одна лишь неодобрительная гримаса со стороны вождя стала поводом для того, чтобы один из стражников ударил мне под дых. — Когда я спрашиваю о чём-то, то лучше отвечать лишь об этом. Все вы странники одинаковы в своём проклятии: скитаетесь по пустыне, не понимая смысла вашей пустой жизни, вынужденные выживать в здешних условиях и бояться нас. Но задумывался ли ты, за что мы питаем такую ненависть? — Да вы же просто дикари, которые…, — не договорил я фразу, как мне нанесли сразу несколько ударов, на губах почувствовался привкус крови. — Довольно, ещё успеете! — остановил он своих людей, — я сам лично вырежу тебе твой дерзкий язык, а пока мой вопрос в силе. — Я заметил, что вас смущает шрам на моём запястье, будто бы он как-то связан с тем, что вы охотились на меня. — Смущает?! — с раздражением воскликнул он, — да мы проклинаем всякого, кто носит этот знак на своём теле, потому что из-за таких как ты мы некогда были заброшены в этот жалкий мирок. Мы издавна следим за тем, чтобы никто подобный тебе не поднялся на вершину горы Хорив, так было заповедано ещё моими предками. — Так чего же хотите вы, и кто приказал охранять вам гору? Лидер кочевников лишь коротко усмехнулся и красноречиво глянул на мой шрам вновь, а затем завершающе произнёс с некоторым предвкушением: “Возможно, мы ещё продолжим наш разговор немного позже, когда мои люди отвадят душу”. Его слова стали сигналом к действию, и меня грубо потащили в другой шатёр, где была пара клеток. Бросив возле одной из них, меня обступили со всех сторон и развязали, но только для того, чтобы начать жестоко избивать. Сопротивление было практически бесполезно, никакие мои навыки не могли помочь против такого количества нападающих, я был обессилен и без оружия. Я не помню, сколько раз избивали меня и как долго длились эти избиения. Помнил только, что всякий раз этим одновременно занимались примерно шесть человек. Иногда меня били кулаками и запинывали ногами, а иногда наносили удары тыльной стороной копий или дубинками. Боль раздавалась везде и всюду: живот, рёбра, голени, локти, руки, колени, пах, копчик. Язвительный смех и плевки гнусных варваров лишь довершали эту картину. Удивительно, что именно в этот момент мне отчётливо пришли в голову утерянные воспоминания о том, что когда-то я уже проживал подобное, будучи ещё мальчишкой, одним из немногих, кого испытывали перед воротами замка. Многие тогда начинали молить о пощаде, и их с позором гнали вон, но я держался до последнего и отдыхал во время спасительных обмороков от дикой боли, пока в какой-то момент я не остался совсем один. В тот момент чей-то мощный голос раздался сверху с крепостной стены: “Хватит! Проводите юношу в замок, вызовите лекаря, и пусть не отказывает себе в еде и отдыхе, ибо он заслужил шанс присоединиться к нам”. Эти обрывки прошлого ещё больше придали мне уверенности, что я во что бы то ни стало должен достигнуть своей нынешней цели, и потому мужественно терпел всю жестокость, пока не потерял сознание, тотчас заполнившееся сном. Я почувствовал, как мой дух ликует в ожидании обещанной встречи с Неведомым богом. Стоило лишь моему телу покинуть Землю и войти в космическое пространство, как мне преградил путь первый привратник. Это был он — первый из семи князей мира сего, что затворяли мне путь. Гордый и самодовольный, подобный своему прародителю, готовился он низвергнуть очередную душу вновь на землю, дабы та продолжала питать его самого и его собратьев. — Кто ты и откуда пришёл? — задал он мне вопрос. — Я есмь божественная искра из царства света и духа за пределами пространств сих. — Куда ты держишь путь? — В плерому, что есть полнота божественного. — Как же ты намерен пройти туда, когда я здесь, чтобы остановить тебя? — У тебя нет власти надо мной, ибо известно мне имя твоё — Афоф, а ещё той силы, что есмь Благость, которой я сокрушаю тебя. — Дозволено будет тебе миновать меня, — нехотя сказал он, — но братья мои остановят тебя. С шестью оставшимися привратниками случилось всё то же самое: “Элоайо, я сокрушаю тебя Провидением”, “Астрафайо, я сокрушаю тебя Божественностью”, Иао, я сокрушаю тебя Господством”, “Санваоф, я сокрушаю тебя Царствием”, “Адонейн, я сокрушаю тебя Ревностью”, “Саббатеон, я сокрушаю тебя Мудростью”. Когда все властители тьмы были сокрушены, мой дух уже практически достиг пределов материального космоса. Я был близок к тому, чтобы сбежать, но путь мне преграждал последний страж. Это был сам создатель сущего, этой материальной тюрьмы, этого ограниченного и несовершенного пространства и юдоли страданий, где каждая душа вынуждена перерождаться в бесконечном цикле. Лишь немногие избранные души обретут Знание, что способно остановить этот процесс и дать шанс вернуться к тому совершенному во всех смыслах Абсолюту, если смогут преодолеть последнюю преграду — великого змея Уробороса, опоясывающего границы существующей реальности. Его размеры не поддавались описанию, тело было покрыто камуфляжной кожей чёрного и жёлтого цветов, радужки огромных глаз горели невероятно ярко, а зубы в его угрожающей пасти мерцали идеальными рядами белых треугольников. Но самое главное было не в его исполинской внешности, а в исходящих от него, как от хозяина здешней реальности, волн силы, ведь любое его слово могло воплотиться так, как он пожелает. Неудивительно, что во всей полноте своей власти и гордыни он слишком уверился в том, что является настоящим Богом, тем единственным началом всех начал, и сейчас он был передо мной как мой последний вызов. — Так-так, давно же ко мне не являлись странники с зажжённой искрой духа, — немного насмешливо свысока проговорил Демиург. — Тогда знаешь ты, что и у тебя нет власти остановить меня, пропусти за пределы твоей вселенной и позволь устремиться к свету, откуда я прибыл. — Ах, что за наивное дитя, ты ещё не знаешь что уготовано тебе, — сказал он, и тут же продолжил, — вероятно, ты полагаешь, что обретение Гнозиса и есть последний акт перед освобождением? — Именно так, и пришло время тому свершиться. “Уроборос, именем матери твоей Софии, даровавшей мне искру духа, я низвергаю всю власть, что имеешь ты надо мной”, — проговорил я заклинание, ожидая реакции змея. На некоторое время повисло молчание, а затем протоархонт рассмеялся так громко и мощно, что его смех, казалось, раздвигал границы пространства. — Знаешь, я и за всю вечность никак не привыкну к таким моментам, — отдышавшись от смеха, проговорил Уроборос. — Не может быть, я готовился к этому моменту всю жизнь, прочь с дороги, ложный Бог! Демиург угрожающе клацнул пастью с идеально ровными зубами и горделиво ответил мне: — Я единственный Бог, и нет других богов кроме меня, жалкое создание! Хотел бы я бросить тебя обратно на землю, но ты слишком много знаешь, и потому я приготовил для тебя куда худшую участь. — Что может быть хуже, чем жить в созданной тобой реальности, столь же несовершенной как ты сам? В ответ глаза Змея засияли столь ярко, что я не мог смотреть на него, а моё астральное тело почувствовало мгновенную вспышку боли, словно бы это было живое тело из плоти и крови. На моём запястье раскалённым клеймом выжигался шрам. — Пусть мой знак будет живым напоминанием о том, что я твой господь навеки, теперь ты странник Уробороса. Будешь скитаться по свету и бороться за выживание в новых условиях, искать и не находить, пока не будешь готов окончательно очиститься от Знания для нового перерождения на Земле. — Нет, я никогда не позволю… — Такова моя воля, — проговорил ложный Бог и тотчас потерял ко мне интерес. С его последними словами моё астральное тело будто бы разбилось на множество осколков, и искра моего духа словно бы попала в неведомый капкан, после чего я забыл всё, что знал, а моё сознание и восприятие погрузились в полное оцепенение.