Покоривший сад

— Буду честен, мне не хватило каникул, — Чимин поднимает перед собой руки, в самом настоящем, неподдельном недоумении, почему два месяца лета пролетели так быстро. — Я ведь совершенно не успел отдохнуть! И правда, июль и август в этом году чересчур быстротечны, в некоторые моменты за дни было сложно ухватиться, казалось, их не было вообще. Как начались каникулы? Было ли что-то расслабляющее в начале? Может запоминающееся в середине? Хоть толика счастья в конце? Мимо Тэхена скоростным поездом ушло лето. Чимин снова уехал к родственникам, почти расплакался, когда покидал родные края и своего самого дражайшего друга, пришлось как обычно дать ему много обещаний, что он никуда не денется, будет по-честному ждать и даже встретит, как только будет известна дата возвращения. Когда-нибудь родители перестанут таскать его с собой в провинцию показать родственникам какой у них красивый наследник вырос. Когда-нибудь, может к годам двадцати пяти, может к сорока. В подобные моменты Тэхен рад, что он с родителями живёт в одном городе с ближними и всегда может спрятаться в доме дедушки, когда тот не занят вылазками в больницу. Старшего Кима очень сложно поймать, поэтому Тэхен довольствуется редкими встречами. Он ведь и сам занят: учёба началась, подготовка к экзаменам стала более усиленной, в некоторые дни он даже ложится часа в три-четыре ночи, лишь бы усвоилось, было понято, сделано. Сентябрь очень тяжёлый. Морально сложно вывезти осень, постоянные контрольные, аттестации, дополнительные, уроки. — Тэхен, — Чимин машет перед лицом рукой, а лоб его так забавно нахмурен, от чего Тэхен улыбается и дает другу щелбан. — Ты стал ветреным. — Мы на улице и здесь дует сильный ветер. Конечно я ветреный, — кутается сильнее в пальто и натягивает по самые уши шарф. Погода сегодня не радует теплом. Скоро начнется сезон дождей. — Мне было так скучно, хотелось сбежать к тебе и пожить с твоими родителями. — Я мог бы скинуть тебе деньги на билет. Папа был бы не против. Тэхен видит, что Чимина это упущенная возможность очень расстроила, его и самого, если честно, тоже, но нет смысла жалеть о том, чего не вернуть. Парень протягивает другу цветной пакетик с кислыми конфетами и прячет глаза в глубинах парка. — Дедушка тебе передал. Был расстроен, что ты не заглянул к нему, пока цвела сакура. — Жаль, что мы с ним не можем пожениться, — улыбается, понурый взгляд становится снова прежним. — Я был бы отличным дедом для тебя. — А как же учитель Мин? Ты не можешь собрать гарем из людей, которые нас с тобой окружают. Это моветон. — Мне жаль в этом признаваться, но между родством с тобой и бесплатными уроками информатики, я выбираю последнее, — Чимин качает головой, на что Тэхен с усмешкой закатывает глаза. — Знаешь, — говорит хитро, сощурив глаза, — Я отправил цветы Юнги курьером прямо в школу. Без записки. — Донжуан, — прикрывает рот ладонями и глаза такие большие делает. — Так это твой? Букет в бело-голубом пергаменте? Ты что… — Я был так счастлив, когда курьер позвонил и сказал, что букет приняли… — мечтательно улыбается, подставляя лицо под ветер, пока до него не доходят слова Тэхена. — Подожди, а ты откуда знаешь? — хмурится, пытаясь найти в воспоминаниях, стояла ли ваза в кабинете. — Я заглядывал к нему сразу после каникул и мы пили чай в лаборантской. Думаю, я могу удовлетворить твоё любопытство…он был очень счастлив и теперь ему интересно, кто же его тайный поклонник. — Думаешь, он сильно расстроится, когда узнает, что его представления о взрослом и самостоятельном человеке в пух и прах, и это на самом деле я — буквально ученик? Я ведь к нему по-настоящему неровно дышу. Юнги мне нравится, я даже смею рассматривать его как человека, с которым хотел бы…ну, не просто отношения, — пальцы парня путаются между собой, шея напряжена и Тэхен прекрасно понимает, что Чимин говорит правду. Он никогда не сомневается в друге. — Ты ведь его почти не знаешь, — осторожно говорит, сжимая в руке рукав чужой куртки. — Мне достаточно того, что я вижу. — Понимаю. Тэхен правда понимает. После того случая в мае, он почти совсем не видел своего учителя. Сначала уроки стали ставить реже, сократились дополнительные, потом философия ушла на некоторое время, была взята пауза в программе, там и каникулы начались. Тэхен едва ли не каждый день приходил в парк, где они встретились весной, сидел на лавке, почти не высматривал каждый угол, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на мужчину. Чонгук стал недосягаемым, туманным, почти незаметным, поселив в душе школьника какую-то жалкую крупицу надежды. Тэхен понимал, что сильно соскучился, но в его руках не было ни единого шанса на встречу. — Думаю, это не здорóво. Два ученика влюбились в учителей собственной школы и теперь предаются страданиям из-за неразделенной любви, — голос Чимина уносится ветром. — Ну, я хотя бы понимаю, что мне точно ничего не светит, — вытирает нос, начиная ощущать некую теплую тоску от этого разговора. — Уверен? — Нет, но стараюсь себя в этом убедить. — У тебя плохо получается. Возможно. Да, наверное, Чимин прав, потому что какие бы серьезные разговоры Тэхен не вел с самим собой, какие бы не приводил аргументы и перспективы избавления от этого желания, мыслями он все равно возвращается к одному и тому же, — учитель Чон ему нравится уже не просто, а очень даже прочно. А кому может не нравится такой мужчина, как он? Чонгук кажется идеальным типом всех людей на этой планете, а его обходительности и заинтересованности можно позавидовать, пустить злостную пену изо рта. Тэхен болен и лечение его затянется не на один год. Чимин оказывается прав даже тогда, когда несёт, казалось бы, полную ахинею, потому что глаза Тэхена светятся самыми яркими звёздами, когда уроки философии для старшеклассников возвращают и учителя, которого обещали нанять после каникул и отпустить с замены Господина Чона, так и не смогли найти. Тэхен рад. Так, дери их всех за ногу, сильно рад, что дергает Чимина за рукав пиджака и тихо шепчет ему на ухо очень счастливые бравады. — Рад, что могу продолжить вести у вас уроки. Как и говорил, найти преподавателя, готового вести подобные уроки в школе, не смогли и я к вам вернулся. Тэхен замечает и подмечает тоскующий взгляд, легкую улыбку и ему так жаль, что он не может залезть мужчине в голову, чтобы прочесть все, о чем он думает. Это эгоистично, потому что школьник смеет думать, что учитель такой именно из-за него. — Что вы имеете ввиду? — интересуется Джеджун, прилежно сложив на парту руки. Кажется, этот парень совсем не меняется. Не сказать, что с момента «разлуки» с любимым учителем как-то поменялся и сам Тэхен. Просто этот парень ему не нравится и это нормально придираться к таким как он. — Скажу одну очень плохую вещь. Признаться, какое-то время, будучи еще студентом, я тоже так думал. Пока ты растешь и прогрызаешь себе путь в философии, не считаешь людей, немного младше себя, способными размышлять о таком направлении. В других вузах, где этот предмет ставят как дополнительный, чтобы просто освоить азы, по программе идёт с курса третьего или четвёртого, когда в голове есть вынужденная быстрая адаптация и желание понять, что от тебя хотят люди. Более сложно, социальная перестройка, — мужчина хмурится, делая руками в воздухе только ему понятный шар. — Другими словами ответить на вопрос могу так. Люди моего возраста, желающие вести предмет, не считают школьников интересными для размышлений. Вам повезло, что я люблю детей. На самом деле, все ваши мысли для меня важны, потому что вы умные, хоть вас и пришлось по началу немного раскачивать. Со Данхен вас испортил, но я посадил благородную землю и снова вас взрастил. — Спасибо, что сравниваете нас с цветами, — Тэхен старается спрятать улыбку, но у него слишком плохо получается. Чонгук прикусывает нижнюю губу изнутри и скрыть ухмылку у него выходит лучше, чем у ученика. Ужасное кокетство. Ким щипает себя за бедро, чтобы немного успокоиться. — Цветы — полезные, даже если ядовитые, они дают кислород, прячут в себе микро жизнь и служат едой. Не стоит её недооценивать. — Значит, мы чего-то все-таки стоим? — Безусловно. И мысли противоположной не было, — Тэхен опускает взгляд вниз, чтобы учитель не увидел его смущения. Маленький мир Тэхена, в котором он жил в гармонии с самим собой, стремительно, но тихо трещит по швам. Потому что мужчина безжалостный, не думает о чужих чувствах, о которых ему и не надо беспокоиться, ведь не редко внимание оказывается надуманным. Что если Тэхен и правда сам все придумал? На самом же деле у него нет ни одного доказательства, хотя бы прямого намека на то, что действительно может нравиться учителю. Скорее всего, это просто вежливость и хорошее воспитание сказывается на том, что Чонгук вот такой вот — внимательный, трепетный, улыбчивый. К сожалению, со всеми, кто его окружает и Тэхен ничего не может поделать с тем, что все-таки смеет его ревновать, хоть и тихо, незаметно, по своему. Это гадкое чувство, и оно ему нравится. И самое отвратительно, что он испытывает это к Джеджуну, который смотрит на него долго, осуждающе. Предупреждает, Тэхен читает это в его зрачках, когда встречается взглядом в столовой. Только о чем? О чем этот человек может его предупреждать? — Ты начинаешь быть проблемным, — высокомерно говорит, задрав нос чуть ли не к потолку. Его поднос с супом опасно плещется рядом с Тэхеном. Он чувствует, что это встреча не закончится хорошо. — А ты все также не знаешь своего места. Разве он может промолчать? Тэхен такой — себя в обиду не даст, сделает еще больнее. — Я предупреждал тебя, — Джеджун щурится, но лоб его совершено не нахмурен. — Серьезно… — неверяще шепчет Тэхен, повернув голову слегка в сторону. Чимин так некстати стоит к нему спиной в очереди и не видит, что его драгоценного Тэхена уже окружили. Коршуны ждут представления. — У тебя действительно проблемы с головой, — стучит себе по виску, не скрыто намекая, что одноклассник просто сошёл с ума и возомнил о себе слишком много. — Я предупреждал тебя. Просил быть осторожным, но ты все никак не уймешься, — наверное, для других все это звучит расплывчато, непонятно, лишь им двоим известно о чем. Тэхену уже не смешно, он хмурится, крепче сжимая зубы. — У меня нет желания продолжать этот разговор, — он находит глазами путь к отступлению совсем рядом, рукой подать и на свободе. Лучше ведь синица в руках, чем журавль в небе. А синица, как известно, под покровительством высших, считается удачей и Тэхен очень сильно хочет избежать всех этих конфликтов. Ему ведь это не нужно, он даже не собирается что-то кому-то доказывать. — Ты просто шлюха, Тэхен. Как же банально это звучит, и не менее банально приносит негодования, растерянности и злости. Тэхен не полезет на рожон. Не станет начинать драку, в отличии от некоторых он воспитанный молодой человек, хоть и хочется показать этому Джеджуну, что шлюха здесь на самом деле он, а не Тэхен. — Не думал, что ты такое дерьмо, — поворачивается спиной к спасению. Это так глупо стоять по середине моря, окружённым акулами, но в тоже время лёгкий адреналин даёт чувство необъяснимого превосходства. Сердце стучит быстрее, Тэхен ощущает его даже шейной артерий. — Развёл тут непонятно что. Могу ли я хотя бы поинтересоваться причиной? — Ты знаешь, — не хватает его фирменной фразы «не строй из себя дурочка.» У Тэхена от неё скоро начнет дёргаться глаз. — Так ты все об этом? — Видел вас в мае в ресторане. Не думал, что ты будешь настолько безрассудным. — Мои дела тебя не касаются, так что перестань совать нос в мои и чужие трусы. Самому не тошно от себя? Лёгкий мандраж касается его рук. Тэхен надеялся, что Сеул слишком велик, чтобы встретить в том малолюдном районе хоть одно знакомое лицо, но не редко предположения оказываются ошибочными. Сеул слишком велик, в нем повсюду знакомые лица. — Неужели ты следил? — меж бровей залегла складка и странная догадка не привлекает Тэхена. Это даже более эгоистично, чем ревновать человека, не принадлежащего тебе. — Ты такой жалкий. Кажется, в этом слове нет ничего такого, за что можно было бы ненавидеть, но Джеджун так не считает. Его лицо искажается странной гримасой боли и более глубокого отвращения. Наверное, ему обидно, Тэхен задел какую-то часть его души и сознания, заставившее руки дернуться и вылить на «конкурента» не до конца остывшую тарелку. Живот обжигает жидкость, белая рубашка и брюки становятся бледно-зелёными, а перешептывания резко прекращаются. В нависшей тишине Тэхен несвойственно шипит, негромко вскрикнув. — Ты больной ублюдок! — тянет ткань вперёд, подальше от тела. — Молись, чтобы не осталось ожога, грязная сука. Тэхену не стоило выражаться такими словами, потому что столовая — общественное место, которое посещают не только ученики старшей школы, но и средней и параллели и…учителя. Он немного о них забыл, самую малость вылетели из головы эти взрослые люди, которые не предотвратили данное происшествие. — Что здесь происходит? Только этого человека здесь не хватало… Тэхен на все сто процентов уверен, что не хотел бы, чтобы Чонгук видел, как он стоит грязный, обиженный, не способный совладать с собственными эмоциями. Осуждённый. Это неприятно. — Тэхен? От Джеджуна исходит все негативное, он даже поверить не может, что во всей этой вакханалии, которую он же и устроил, снова заботятся не о нем, а о каком-то Тэхене с мокрой рубашкой и стекающими овощами по штанами. — Кто-нибудь может дать мне штаны и футболку? — не обращает внимания на мужчину, желая быстрее отсюда уйти. А одноклассники молчат и никто не хочет помочь. Тэхен потерянно смотрит на всех и не может поверить, что вот с такими людьми учился последние несколько лет вместе: такие же жалкие, как Джеджун, напуганные, жадные до слухов и ругани, не способные к состраданию. — Заканчиваем этот балаган, все расходимся, — Чонгук подходит к Тэхену, чтобы забрать его портфель и указать рукой в сторону коридора. — Пойдем, я помогу. — Учитель Чон! — громко говорит Джеджун, обращая на себя внимание. Да уж, как это, Тэхена заметил, а его нет? — А ты к директору. Я могу понять многое, но рукоприкладство и порча имущества…я разочарован вами, ученик Шин. Тэхен оборачивается назад, когда учитель его уводит, видит виноватый взгляд друга, который за пару секунд успевает вымолить у него прощение и пожелать удачи, держа над головой кулачки. Удачи с чем? Сменить одежду? У Тэхена нет желания думать, чем там его провожает друг. Пока по нему стекают овощи, масляная вода и куски мяса, Ким не хочет думать ни о чем, кроме чистой одежды.