Головастики

Юнги рассекает по лужам в шлёпках из натуральной кожи, на нём прозрачный дождевик, и выглядит он не модно. Ему пофиг. Он поднимается по ступенькам вверх, к пешеходному мосту, пренебрегая сухим и светлым подземным тоннелем. Сейчас лето и ливень чуть тёплый, но главная причина чтобы мокнуть не в этом. Того, кто придумал и создал нативную рекламу, хочется проклясть и благословить одновременно, потому что на середине моста, уже привычно, гигантская голограмма Чимина насыщенно-розового цвета приветливо улыбается, и от этого хочется спрыгнуть вниз, утопиться. Юнги вымученно улыбается в ответ. — Ты продрог, хён, — Чимин качает головой, ласково смотря на хлюпающую носом фигурку напротив. — Ага. Содержательного диалога всё равно не выйдет. Голограмма зачёсывает розовую чёлку со лба назад в фирменном жесте и отчитывает тоже фирменно, с бесконечной добротой и заботой. Именно то, что Юнги нужно. — Поспеши в укрытие! Ещё увидимся! — Чимин машет полупрозрачной рукой, не представляя даже, насколько скоро произойдёт встреча. На углу за мостом — крошечная забегаловка, фактически стол под тентом, где подают токпокки. Перед входом выставлен белый завлекающий стенд в виде человеческого силуэта, что при приближении загорается изображением Чимина. Тут он моложе, в кепке и с пухлыми щеками. Звуковым сопровождением стенд не оснащён, но Юнги и так помнит какими словами, как именно канючил Чимин, умоляя об острой порции рисовых клёцок с морепродуктами. Юнги заходит внутрь и заказывает на одного, меланхолично съедая, согреваясь изнутри и чувствуя себя чуточку лучше. Чимин существует на самом деле — талантливый танцор, несносный донсен, умотавший на стажировку в Америку. Юнги и не подозревал насколько тот для него значим, пока вся реклама не превратилась в сплошных чиминов. Рыжих, платиновых блондинов, лавандовых, пепельных... Периодически в рекламе мелькают и вещи — новенькая рисоварка, щипчики для ногтей, кукурузное мороженное и билеты в штаты. Всё подбирается в соответствии с запросом пользователя, каждый человек видит то, что хочет. После первого месяца вдали друг от друга Юнги смиряется с тем, что хочет Чимина. Он не решается вызвать проститутку, ему в принципе достаточно и того, что со всех постеров и щитов ему подмигивают глазами-полумесяцами и ободряюще кричат: «Файтин!», мелодично и звонко. Может, так даже лучше, в иллюзорной действительности, где не будет ничего серьёзного, никаких признаний, никаких отказов. Юнги в полном порядке, правда. Будильник поёт голосом Чимина, в метро Чимин предлагает купить крем для кожи вокруг глаз, торопливо рассказывает содержимое афиши нового вышедшего фильма, а в студии, где работает Юнги, забытая Чимином игрушка щеночка и не снимаемая со спинки стула толстовка. Мин не заходит в социальные сети, предпочитая выборочно отвечать только на телефонные звонки. Иногда Сокджину или Хосоку удаётся затащить Юнги в бар, накачать алкоголем и как бы невзначай рассказать, как там дела у Пака. Что его акцент уже не так кошмарен, а танцевальные навыки шлифуются с впечатляющей скоростью. Что он звёздочка, каких ещё поискать, и показывают фото. — Нет, — Юнги отводит взгляд чтобы не видеть, но не успевает. Приглашающий поиграть в дартс рекламный Чимин теперь с серебристыми прядками в густой шевелюре. — Ему идёт, — вздыхает Мин, глядя в угол. Сокджин подозрительно щурится и понимает, подсовывая следующее фото, где донсен в длинном парике и шапке. Спустя ёбанную вечность в этом кошмаре Чимин приезжает, аккурат к своему дню рождения, в октябре, что тоже выдался дождливым. Он подходит к квартире на самом верхнем этаже, под крышей, и до того, как нажимает на кнопку звонка, дверь щёлкает замком, автоматически отпираясь — в память устройства Юнги давно забил всех, кто имеет право входа. Чимина встречает проекция Чимина, что-то вроде дворецкого и эмоциональной поддержки, неосязаемый, сотканный из лучей света, 3D-модель, что вежливо кланяется, не осознавая происходящего — прототип ошалело пытается осознать. — Милый, а куда я положил флэшку, ты не ви… Твою мать. Юнги застывает на месте. — Посмотри на комоде, — говорят чимины. — Блять, выключи его, — дополняет Пак. — Извини. В коридоре их остаётся двое. — Извини, — повторяет Юнги растерянно, не зная, куда деть руки и самого себя. — Почему. Почему я? Я тебе прислуга, что ли? — Я не… Привет, кстати. — Добрый вечер. Снимая ботинки на каблуке и вешая куртку, Чимин проходит на кухню, собираясь налить воды или заварить чай, замечает свои распечатанные фотки на холодильнике, висящие на магнитах, и лезет в шкаф за бутылкой виски. — Ты такой мудак, слов нет. Не отвечал на сообщения, звонки, игнорировал, развлекаясь тут с искусственным интеллектом. — Это не то, что ты думаешь. Я просто… Мне нужно было… Я скучал. — И тебе не надоело? — Твоё лицо? Нет. Чимин отпивает виски из горла, не морщась. — Отлично, тогда я к тебе переезжаю. Юнги тупит страшно. Он мнётся у стола, растрёпанный, растревоженный, лохматый, мятый, домашний. В серой просторной одежде, босой, и дождь бесконечный, задолбавший, стучит по оконному стеклу, за которым там, вдалеке, за пеленой, неоновые рекламы. — Я не понимаю. — Я тоже скучал, Мин Юнги. Чимин очень тёплый и твёрдый, что выясняется, когда он подходит вплотную и крепко обнимает. У него чёрные волосы, разделённые на прямой пробор, в ушах серёжки-колечки. А губы мягкие, упругие, обжигающие и с привкусом алкоголя — Юнги резко хочется выпить, он раскрывает рот и пьянеет, окончательно сходя с ума по Чимину.