Головастики

Осенью первым всегда накрывает Тэхёна, по-детски прячущего пятки под одеялом. Это не очень заметно, но чувствуется, что и в мире, и с ним — что-то не так. Солнце ещё светит тепло, трава не спешит желтеть, только пение птиц всё жалобнее, и стайками они срываются с ветвей, чтобы клином — улететь. Тэхён достаёт свитер, прячет ладони в карманы. Запястья краснеют, призрачный, прохладный поцелуй покалывает на щеке. Ветер играет с каштановыми завитками прядей, пробирается под одежду, вызывая мурашки. Поздние цветы полыхают ярким цветом, сонные пчёлы жужжат. Всё, вроде, в порядке, но… Сквозь остаточно летнюю беззаботность проступает серьёзная целеустремлённость, и золотой вихрь из лучей, лепестков, листьев — кружится вместе с пыльцой. Тэхён танцует в парке, вроде бы, один. Потом депрессивно накрывает Сокджина. Ко второй половине сентября, что приходит вместе с дождями. Переспелые ягоды лопаются у самых губ, стекают по подбородку тёмными струйками. Сокджин шелестит страницами книг, заваривает чай, смотрит пустым взглядом в серое небо и чувствует под рёбрами слишком много всего — и вдохновение, и тоску. Он собирает опавшие каштаны с шипастой шкуркой, а зонт ломается в руках сам по себе. Дождь шепчет сокровенные секреты на ухо, лезет во впадинку между ключиц, мажет по судорожно сжатым пальцам. Месяц, и ещё один день. Юнги слышит скрипки, хотя он их в трек не добавлял. Торжественно и зовуще, даже если снять наушники и обесточить всё музыкальное оборудование. Зрачки расширяются, затапливая карие радужки глаз. В середине октября, традиционно, Юнги сходит с ума и бредёт, как заколдованный, в лес. Спотыкается о корни деревьев, подходит близко к оленям, что пьют озёрную воду на берегу. Гладит их рассеянно, подталкиваемый носами дальше, вглубь. Его ждут. Раньше он сопротивлялся, пытался в буквальном смысле избежать, плутая в лабиринте кукурузного поля, сухого, с гниющими початками, не собранных никем — урожай падал на землю. Тогда портилось всё, словно началась чума — тыквы чернели, горели едко болота и ближайшие к лесу дома. Сквозь дым и туман он всё равно оказывался там, где хлёстко отвешивали пощёчины и рыдали в плечо. Такое вообще сложно принять, не понимая умом. Теперь — багровые листья расстилаются под ногами ковровой дорожкой, тихие шорохи по бокам привлекают внимание, смотри как красиво, смотри. Ведьмины круги из грибов, подросшие лисята с пушистым хвостом. Белки протягивают жёлуди в лапках, ёжики разворачиваются из клубков. По речке плывут кораблики из палочек и коры. На ветках развешены ленты, трепещущие на ветру. Чарующий, волшебный голос поёт для него, разносясь по лесу, проникая глубоко в мозг. Ожидающее божество хрупкое на вид, ни доброе, ни злое. Оно разжигает костёр, чтобы согреть не только собственным теплом. Доверчиво льнёт, водит носом по шее, пробует языком. Поцелуи вязкие, тягучие, как мёд. Божество звонко и счастливо смеётся, забирая в плен до зимы. — Блять, не успел, — Сокджин стоит у запертой двери студии с папкой, полной исписанных листов. Звонит Тэхёну, что домучивает альбом уже чёрт знает какой год, метаясь, пробуя себя во всех жанрах и поджанрах, умея уже почти всё, но ему никак, никак не собрать воедино весь материал. Не дорос. — Наверное, Юнги-хёну повезло больше, чем нам, — встретившись с Джином в кафе, он водит пальцем по ободку чашки. — Завидуешь? Он же вернётся невменяемым. Обдолбанным и затраханным. — И будет творить… — Сложно судить. Везение ли это вообще, или проклятие для нас. Где-то в лесной чаще, то ли в пещере, то ли в вырытой норе, в темноте, зубами, ногтями, помечая, присваивая себе: — Я тебя заберу. — Нельзя. Божество всхлипывает, подаваясь вперёд, обвивает ногами, загнанно дышит в висок.