Головастики

Пак Чимин настолько милый, что внутри Юнги от него пенится белоснежная нежность, пузырится всеми цветами радуги и вылает изо рта с: «Чимин-и», «Чимин-а», лопаясь и забрызгивая ошмётками чувств всё вокруг. Чимин-и щёчки-носик-губки, Чимин-а плечи, талия, бёдра. Искристый смех и переливы голоса, мягкая поступь босых ног. С тем же упорством, с каким Юнги «Никогда, никому, нихрена», упрямо и в противоположную сторону — а вот Чимину можно всё запретное, «льзя». И тот раскусывает тонкий, мнимо защитный слой, восторгается вседозволенностью и бежит не фигурально навстречу с криком: «Поймай!». Пак Чимин настолько… Чувствительный, что с каждым бо-бо, даже от похлопывания по плечу с обиженным видом подходит к Юнги и просит — подуй, поцелуй. Не разберись с тумбочкой, столом, коварными дверными проёмами, а утешай и меняй боль на любовь вот прямо сейчас. Хитро жмурится, дуя губы и жалуясь, что от улыбки болит всё лицо, полностью, до миллиметра, и Юнги бережно, придерживая за подборок, лечит его. Даже снится, как Чимини, седлая бёдра, наклоняется вниз, и Юнги с готовностью предвосхищает просьбу, предлагая согреть, накормить, облизать. — Это странно, — говорит Тэхён, у которого определитель странностей поломан давно. Намджун чешет затылок, Хосок нечленораздельно пищит. Чонгук часто моргает — то ли чтобы развидеть, то ли чтобы привыкнуть и принять. Сокджин растроганно прикладывает ладонь к груди. А Юнги машет воображаемым хвостом, поджимает лапки и мурчит, ударяясь лбом о лоб, что тут же смещается к его ласковому рту. Чимин будто нашёл залежи нефти, месторождение золота и алмазов, сокровища исчезнувших цивилизаций и свет в одной тёмной душе. Сломал дамбу и плавает на поверхности вырвавшейся на волю воды, китёнком пуская фонтанчики и смеясь. У Юнги — дрожат руки, когда он обнимает, прижимая к груди. Юнги им надышаться не может, жадно трепещущими ноздрями проводя за ухом и в волосах. — Шуга-хён, ты же как сломанная стиральная машинка. — С чего ты взял, Джун? Может быть, я пенный аттракцион. — Не, ты желе, что вынули из холодильника, и оно стаяло в липкую лужу. — …Нафиг иди. — Окей. А Чимини приподнимается на носочки и интуитивно танцует лучше, чем многие из женских групп — на предполагаемых каблуках. Пластичный, гибкий, он тёплым воском облепляет собой. Юнги забывает, что есть какие-то общественные правила, официальные свидания и прочая муть. Он хочет быть с Чимином — он с Чимином, вот и всё, что нужно знать. Угнездившись в ворохе одеял, обложенный подушками со всех сторон, он успешно отвлекается в телефон, пока не поворачивается на бок за зарядным устройством, и… — Иисусе, блядский, грёбанный, ёбанный боже. — Я помогу! Не шевелись! Чимин поправляет задравшуюся пижаму на боку, подальше откладывает телефон. — Очень болит, хён? — Ну… Терпимо. Час назад Юнги насаживался, раскачивая кровать и выстанывая «Да!..». Полтора часа назад — рассматривал еле заметный кровавый развод на скользком от смазки пальце и решил, что подставится сам, чем остался доволен, разве что… — Хён, я поцелую, где болит, и пройдёт. Проверенная, рабочая схема, всё точно будет хорошо. Сокджин достаёт печенье из духовки, видит, как две почти слиплись в одну. — На жопу похоже, — гудит Намджун. — Это Чимини и Юнги, давай им отнесём?