Головастики

Юнги разговаривает с какой-то девушкой, прожигаемый взглядом стоящего неподалёку Чимина. — Бля-бля-бля, подожди, сейчас… Хоби хватается за телефон, что-то торопливо в нём выискивая, и вскоре раздаётся: «Act fool — act fool — act fool», и сразу после: «Bitch — better than me?». Хосок смеётся, на секунду привлекая внимание Мина, что едва заметно выгибает бровь и… Возвращается к разговору с девушкой. Непонятно, флиртует ли он, привычным жестом потирая ладонь и облизывая губы. Девушка чуть нервничает, заправляя прядь длинных волос за ухо. Кто она вообще такая? Новенькая из стаффа? Музыкант? В любом случае, Чимин хочет подойти к ним и небрежно закинуть руку на плечо Юнги, невербально посылая сигнал: «Это моё». Но не может. Юнги — не его. Тест с зефирками, вот на что похожи их взаимоотношения. Перед детьми клали сладости и предлагали сделать выбор — съесть все за раз, или потерпеть и получить потом больше. С взрослыми тоже проводили подобный опрос — хотели бы вы от партнёра раз в месяц гигантский букет цветов, или по одному цветку каждый день?.. Конечно, Чимин мог признаться Юнги — люблю, вывалить все чувства, выпотрошить каждый ящик души. Однако, вместо этого он довольствовался практически ежедневным присутствием рядом, совместной работой, общей мечтой. Иносказательно, случайно и специально он говорил, говорил очень многое, заваливал комплиментами и хвалил, восхищаясь. Как тонсен, коллега, друг, как близкий, понимающий человек. Почему до Юнги, мастера слова, до сих пор не дошёл плохо скрытый посыл, это открытый вопрос, ножевая, кровоточащая рана. Ведь вдруг не взаимно? Мин убеждал, что главное для него в людях — личность, и оказалось, что персиковую жопу Чимин качает для самого себя. Танцует, поёт, прихорашивается — да-да, личностный рост. С Юнги сложно, потому что понравиться ему может кто угодно, мужчины, женщины, в любой момент. Чимин всегда взвинчен и настороже. С мазохистким удовольствием напоминает про контракт и рассказывает сон про далёкое будущее, где у Мина — крошечная копия, ребёнок, но живёт он с Паком. И что-то там они вместе готовят и едят… — Хоби-хён? — Нет. — Ты моя надежда… — В очередь встань. Хосок ведёт ложкой по краешку тарелки, зачерпывая солнечно-жёлтую, кукурузную кашу. Он всё знает и молчит. Знает о мучениях Чимина, и знает Юнги лучше, чем кто либо другой. — Мне просто… Есть ли какой-то план? Это моё воображение искажает реальность, в которой вроде бы есть какие-то проблески? Или игра Его Величества настолько изощрённа и тонка… — М-да. При всём уважении, Хосок бы не стал называть Шугу так. Не ту версию, что занашивает одежду до дыр и может забыть почистить зубы с утра. Чудом держащийся на тоненьких ножках трудоголик, которому не помешал бы тридцати шести часовой сон — коварный манипулятор и хитрый продуман? Уж скорее гибрид деда и кота, не помнящий, для каких ещё естественных нужд существует член. Но, примечательно, что Чимина тот отказывается обсуждать вне привычных рамок тонсен-друг. — Вот ты готов линчевать любого, кто окажется к нему ближе, чем на пол метра, без суда и следствия. А сам? — Что? — Лучший обнимальщик и постоянный флирт со всеми подряд… — Это для конспирации. — Равномерная симпатия к массе людей лишает уникальности. В чём смысл быть очередным в твоих руках? — Юнги не ревнив. Когда мы обсуждали тот случай с листиками периллы он заявил, что ему наплевать, кто там кому помогает, если это не откровенный подкат и вообще, если не умеешь есть самостоятельно, то иди вон из-за стола... О! Он хочет, чтобы я дотянул до его уровня? Был независимым? Хоби! Ну скажи! — Я в это не буду лезть. — Всё-таки что-то есть? — Как минимум, у тебя. Путанные мысли опускаются на дно, где в холодных водах и темноте растут и растут. Чимин перестаёт приставать, включает серьёзного мальчика, кутается в толстовку не по размеру и натягивает шапочку на глаза. — Я похищу тебя, положу в кармашек, — напевает умиляющийся Тэхён. Юнги не высказывает недовольства на прямой трансляции и потом тоже, без камер, сидя вплотную и не уклоняясь от полуобъятий Чимина. Ему, его телу — комфортно. Он доверяется с той же скоростью, с какой тают ледники. Медленно, день за днём… Половина сигналов Чимина проходит мимо него. В часть — не верит, другие хер пойми как интерпретировать. Тот вертится рядом, случайно ставит Чонгуку засос, что-то ноет Хосоку — горящая лампочками, шумная, цветастая карусель. Выбирай любую лошадку, любой вариант и поехали. Куда? Юнги делает то, что умеет. Предлагает, наконец, записать совместный трек. Чимин в студии взбудоражен и старается не лажать. В качестве благодарности он зовёт на ужин к себе… — Представляешь, хён, мы со стаффом временные татуировки решили налепить мне на кожу на фотосъёмку. — И какой концепт? — Увидишь сам. Я вот о чём, если бы ты развлекался с подобным, то какую татуировку бы захотел? — Смысл татуировок противоположен, это же навсегда. Чимин устало откидывает голову назад. — И я уже говорил, когда мы обсуждали наши дружеские, про красную линию... — Любовь. Потому что ты любишь нас всех. — Именно так. Чимин без зазрений совести одалживает без спроса блокнот, копируя исписанные листы. Позже, распечатанные на плотной бумаге и покрытые тонкой плёнкой, он вырезает буквы и держит их под водой, чтобы отделить слой и прикрепить к себе. Юнги понравилось приходить к нему в гости, долго болтать и вспоминать, как было всё раньше в общежитии. Вот только Чимин уже не хочет как раньше. В окна светит полная луна, несколько зажжённых свечей мерцают в спальне. — Что ты… — Смотри. Плавное движение, и пиджак спадает с плеча, где красуется надпись «целуй». Чимин весь вечер флиртовал и намекал, ожидая — вот сейчас его остановят, но… Юнги пошёл за ним, и как завороженный водит пальцем вокруг временной тату. — Хён, это указание. Призыв. Просьба. — И много у тебя такого? — Мин чуть отходит, склоняя голову на бок. — Да. — Где? — Найди сам. — Это какая-то игра?.. Чимин закрывает глаза и чувствует лёгкий поцелуй на плече. Одежда шуршит, падая на пол, обнажая очередное, повторяющееся: «Целуй, целуй, целуй». На ключицах, груди, рёбрах. Надписи вьются, закручиваются в спирали, и для удобства прочтения и исполнения Юнги укладывает на кровать. Ищет слова под коленями, над пяткой, на стыке тела и ног. Переворачивает, читая на спине, рядом с выбитыми фазами луны. На ягодицах красуется «Укуси», и Чимин стонет в подушку от сжимающих мышцы зубов. — Хён... — Вроде бы ничего не упустил? Под сердцем, очень маленькое, едва различимое: «Люби».