Белые тапочки

Он каждый день приходил на это место. Его маршрут не менялся, какая бы ни была погода или сколько бы тут ни было людей. Я заметил его случайно: шел ночью с работы, задержавшись намного дольше обычного. На улице было холодно - без дождя, но дул сильный ветер, пронизывающий, казалось, до самого сердца. Я шел по хорошо изученной дороге, порывы ветра толкали в спину, а в наушниках играла негромкая мелодия. Короткий перерыв между песнями – не более трех секунд – но этого хватило, чтобы услышать скрип старых качелей. С легким любопытством я огляделся и приметил детскую площадку, а на ней единственного посетителя. На низких качелях, высоко задирая ноги, раскачивался парень. Подросток лет семнадцати, он наверняка сбежал из дома. Подозрение тут же подтвердилось: одет он был легко. Тонкий кусок темно-синей ткани, который, видимо, должен был изображать куртку, вряд ли спасал от холодного ветра. Из-под него виднелась белая футболка. На ногах были светлые джинсы и то, что, наверно, и заставило меня к нему подойти, - белые тапочки. Вместо того, чтобы повернуть домой, я осторожно присел на ближайшую скамейку, вовсю рассматривая беглеца. У него были тонкие черты, даже хрупкие, а бледностью своего лица он уже начал сливаться с металлической опорой. - Тебе не холодно? – неожиданно даже для себя спросил я. Парень вздрогнул и посмотрел на меня. Его глаза оказались льдисто-голубыми, а в сочетании со светлыми волосами они давали эффект какой-то детской невинности. - Это не ваше дело, - его голос оказался не тонким и не хрупким, как я представлял. Наоборот, глубоким, с низким тембром и легкой хрипотцой. - Не мое, - невольно согласился я. И добавил уж откровенную глупость, - Просто тапочки жалко. На удивленный взгляд я смущенно добавил: - Они же белые, испачкаются на улице, - почувствовав, что несу откровенную чушь, замолк. - Так поздно уже, - хмыкнул парень и слегка улыбнулся. Еще с минуту мы сидели в тишине: он качался, я смотрел. Внезапно блондин остановился, встал и, подхватив белый пакет с земли, подошел к песочнице. Разведя руки в стороны, тем самым удерживая равновесие, он прошел круг по поребрику и направился к подъезду. Я не стал его преследовать. Вновь пересеклись мы где-то через неделю. Горы работы, и я опять возвращаюсь домой почти ночью. Знакомый скрип был слышен издали. Когда я зашел на территорию площадки, мне показалось, что я вернулся в тот день: тот же парень в той же одежде качался на скрипящих качелях. Я присел на скамейку, невольно ловя взглядом белые тапочки. Такие грязные. - Их бы постирать, - теперь я осознанно обращался к нему. На этот раз он не удивился, но и не улыбнулся. - Они не отстираются, - тихо сказал он и продолжил качаться. Какое-то время мы сидели молча, пока я не спросил негромко: - Ты здесь каждый день? - Угу. Странно... Зачем мёрзнуть на скрипучих качелях у дверей своего подъезда? - У тебя проблемы в семье? – напряженно спросил я. - Ну да. Папа нас бросил, денег больше нет. Мама пропивает все алименты, и, когда заканчиваются запасы, бьет меня от злости. Куда угодно, но не по лицу – вдруг заметят? Да и ем я нечасто... - парень поднял на меня взгляд и рассмеялся. – Шучу я. Не переживайте так. - Тогда зачем ты... – не смог выразить словами, но он и так понял. - Каждому подростку хочется свободы и бунтарства, - улыбнулся блондин. И невпопад прибавил: - У меня хорошая семья. Я спорить не стал, немного обижаясь за такой дешевый развод. Ну и к черту его! Однако я досидел, пока парень не повторил заход по поребрикам. Оказалось, что он так делает каждый день и по нему можно часы сверять: с без десяти одиннадцать до пяти минут двенадцатого на качелях, минута на обход и быстро юркнуть в подъезд. Тогда я стал часто задерживаться на работе или в гостях, возвращаясь излюбленной тропой мимо детской площадки. Почти каждый вечер я наблюдал за ним и перебрасывался парочкой ничего не значащих фраз. Блондин не сказал своего имени или возраста, зато я выяснил, что он любит кошек, ненавидит физику и мечтает полетать на самолете. Я сам не понимал, зачем преследую его, но когда он открывал частичку себя, я почему-то безумно этому радовался. - Дяденька, а вы что, сталкер? – это был первый раз, когда он обратился ко мне сам: через две недели после нашего «знакомства». Я только сел на любимую скамейку, как он вывел меня этим вопросом. - Нет, я не сталкер, - сердито буркнул. – И какой я тебе дяденька? Мне всего двадцать три. - А мне семнадцать, - улыбнулся блондин, а я про себя хмыкнул – угадал с возрастом. - Давай на ты, «семнадцатилетний», - предложил я. Парень хмуро на меня уставился, после чего неопределенно пожал плечами и отвернулся. Спустя пару минут молчания и моих мысленных обещаний отрезать себе длинный язык он все-таки ответил: -...ор, не «семнадцатилетний», - тихо, скорее себе, нежели мне, сказал он. - Ор? - Егор! – наконец вспылил парень, а я рассмеялся. - А я Стас. Приятно познакомиться. - Угу. - Так на ты? - Угу, - он опять отвернулся. В тот день Егор ушел на одну минуту раньше, чем обычно. А я признал это своей маленькой победой. Следующая победа ждала меня через неделю. Вместо того, чтобы привычно скрыться в подъезде, блондин остановился, держа дверь. - Это то, о чем я думаю? – улыбнулся я. - Кто тебя знает, о чем ты там думаешь? – засмеялся он в ответ. – Долго держать не буду. Я поспешил к двери, настойчиво отгоняя от себя мысли, о чем именно подумал в тот момент. Дом был старый, всего шесть этажей, без лифта и с темными лестницами. Поднимались мы долго, на самый последний этаж. Однако к квартирам так и не свернули, а, пройдя в незаметную сначала дверь, оказались на крыше. Здесь не было никаких ограждений, словно это место специально создано для самоубийц. - Эй, Стас. Можно попросить тебя об одолжении? – Егор был непривычно серьезен. Он стоял у самой двери, будто боялся высоты и не мог пройти дальше. - Можно, - настороженно ответил я. - Если я захочу упасть, - тихо сказал он и вдруг осекся. – А, впрочем, не важно. Он ушел с крыши ровно в двенадцать-пятнадцать. И, как я узнал, каждый день уходил именно так. Егор никогда не позволял мне проследить, в какой из квартир он живет, заранее выводя меня из дома. Но я был рад, что добавил ему еще один ритуал: до двенадцати-двадцати проводить меня на улицу. А с некоторых пор смотреть за ним стало своеобразным ритуалом и для меня. Каждый вечер, плавно перетекающий в следующий день, я смотрел, как он качается на качелях, обходит поребрик и садится на крышу у самой двери. Полчаса в день я видел Егора и считал, что этого жутко мало. Считал так до тех пор, пока в один из дней не понял, что не вижу худенького подростка на детской площадке.