Катарсис

— Я думал, ты не придëшь, — совсем тихо донеслось откуда-то со стороны, заставив Рюноске резко повернуться. В тени покосившегося к воде дерева, чей ствол обвил цветущий вьюнок, виднелась обхватившая себя под колени фигура мальчика. — Ну как же я мог не прийти. Лето выдалось знойным. На памяти Акутагавы такое впервые. Ацуши это, конечно, старательно отрицал, не забывая мотать головой, словно бы так его аргументы больше походили на истину; говорил, было уже когда-то давно похожее. Днëм было страшно получить солнечный удар даже в шляпе, из-за чего отбывать срок на грядках приходилось ранним утром или ближе к вечеру. Работа всегда была, но два соломенных головных убора неизменно можно было увидеть на речке после шести вечера. В это время солнце клонилось к горизонту, забирая с собой жар и давая, наконец, ветру вступить в законные права на прохладу. В это время всë оживало; своеобразные потуги природы, выпроваживающие из покрытой за день ожогами земли лишнее пекло. Особенно хорошо тогда было у воды. Насекомые, от которых никуда нельзя было деться и которые не пропадали к концу заката — наоборот, прибавляли в количестве, в период "утра" после удушающего сна не спешили набрасываться на постоянных посетителей берега мелкой речушки. После шести было спокойно. — Рюноске, вот почему так?.. — напыщенно обиженно сказал мальчик, резко убрав напряжëнную улыбку с лица. Ребячество у Ацуши, наверное, было в крови с рождения. Всегда робкий и тихий, именно он был затейником и подстрекателем на дело воровства яблок с соседнего огорода, пока несчастные обладатели плодовых деревьев на участках были заняты встречей коров с пастбищ или в ранние часы, пока те спали. Но это бунтарство в нëм тоже было как-то чужеродно, странно, откуда оно вообще взялось. — Не знаю, Ацуши, я не знаю, — на выдохе, так же негромко и еле слышно ответил Акутагава. Он всегда был спокойным, как будто ещë в детстве выменявшим свой человеческий спектр эмоций на неодушевлённую холодность их проявления. Но лëд, встречая пламя, всегда тает и превращается в воду: поначалу холодную, после перенимая тепло всë больше и больше, так что под конец закипает, бурлит и булькает, забыв о прошлой неподвижности. Рюноске не мог устоять перед рвущимся из Накаджимы жаром жизни, поддавался и следовал за ним, как за ведущим, самым главным факелом его судьбы. Каждое лето он проживал, по-настоящему жил. Конец августа, редкие жухлые листочки на поверхности воды уплывали куда-то вдаль, туда, куда несколько лет назад двое ещë совсем мальчишек отправляли самодельные кораблики из зелëных, только сорванных с низких кустов широких листьев. А может, это и есть их кораблики, совершившие кругосветное путешествие и привëзшие своим конструкторам мировую славу? Наивные детские мечты — вот, что были эти потускневшие фанаты водомерок. — Когда-то лето мне казалось бесконечным, я как будто, знаешь, им жил, — рвано вздохнув, произнëс слегка отвернувшийся от собеседника Накаджима. — Жил в бесконечном лете, понимаешь, как было здорово. — Фраза, вроде, походила на восклицание, точнее, должна была им быть, как понял Рюноске, но слишком уж невесело и с ноткой детского нелепого огорчения она была сказана. — Что же теперь? — Отросшие белые пряди взметнулись вверх порывом долгожданной прохлады, из-за чего по телу пробежала волна мурашек, заставляющая невольно встрепенуться. — Ты не живëшь летом? — Живу, Акутагава, в том-то и дело, что только летом я и живу. Мне сложно уезжать обратно в город, делать шаг в разноцветную осень и ждать отступи белых холодов. Мне зимой очень холодно, Рюноске. Я, наверное, засыпаю на эти месяцы вместе с природой и делаю первый осознанный вздох только в марте. Первого числа во мне включают отопление. Акутагава улыбается уголком губ и чувствует себя самым счастливым в этот момент. Его день рождения. Интересно, имел ли хоть проблеск глупой надежды право на существование? — У меня есть друзья и кроме тебя, — было сказано с минутной паузой, после также установившейся тишиной на вечный момент, — и мне с ними даже хорошо. Я счастлив там, вот, — совсем смотря в противоположную сторону закончил младший из двоих. — Я рад, Ацуши, — тепло, без капли злости: за годы Акутагава научился противостоять упрямости Накаджимы и пропускать некоторые колкости мимо ушей. — Тебе ведь нужен социум. В конце концов, не всегда же у тебя будет таскающийся по пятам хвостик в виде старшего воспитателя. — Ацуши всегда обижался на такое самооценивание роли Акутагавы в их дружбе. — Ацуши? Сегодня на возраст не обижаемся? — Больше для самого себя Рюноске вскинул брови, выражая крайнюю степень удивления. Усмехнувшись, добавил: — Заболел? Но ему никто не ответил. Ацуши неподвижно сидел, опираясь локтëм на согнутую ногу и, отвернувшись, наблюдал за медово-апельсиновым светом, залившим верхушки кроны высоких берëз, сосен и склонившихся над водной гладью редких ив. — Эй? — Акутагава лëгким прикосновением руки поворачивает за плечо худое тело к себе, но Накаджима упрямится, не даваясь и явно не желая вступать в контакт. — Что за игра? Скажи мне правила, эй! — Тихие усмешки сталкиваются с тяжëлыми воздушными потоками, из-за чего у говорящего создаëтся впечатление потери голоса: он слышит свои фразы слишком обрывистыми, совсем не певучими, но обрубленными спëртой влажностью. — Ничего ты не понимаешь. — Мелкие разряды тока пробегают от кончиков ушей до пят, когда Рюноске слышит характерную дрожь в голосе. Накаджима плакал. Когда-то давно, играя в догонялки с соседскими ребятами, одна девочка из их компании упала, проехавшись рукой по пыльной дороге. Она долго ревела из-за нескольких царапин, наверное, больше из-за своей невезучести, чем боли; Ацуши побежал еë успокаивать, но Рюноске на помощь не пришëл, объясняясь перед Накаджимой тем, что не переносил плача окружающих. Слëзы — слабость, и еë надо побеждать. Хотя, когда через неделю Ацуши упал на том же месте — как оказалось, выступавший на поверхность корень был грозой опасности среди детей — Акутагава не сказал ни слова по поводу катившихся по щекам мальчика слëз и тихих пошмыгиваний, гладя жертву слепого бега по руке и дуя на фрагмент стесавшейся кожи. — Ацуши, скажи мне, что случилось, — вкрадчиво произнëс мальчик, приподнимаясь на коленях и протягивая вторую руку на другое плечо. Белые растрëпанные волосы и неровно стриженная чëлка окрасились в мягкий персиковый цвет, а влажные дорожки на щеках сверкали от переломляющихся в них закатных лучах. Последних закатных лучах их совместного лета, их маленького мира, Ацуши знал наверняка. Именно своими руками, своими словами он собирался всë разрушить, и из-за этого было невыносимо больно в груди. Серые глаза очаровывали своим участием в тот момент: в них было желание помочь, в них было желание узнать причину, в них было противоречивое желание согреть в холодные зимы, которые так не любил Ацуши. Он больше не хотел сдерживаться, ведь лëд всегда превращается в воду в присутствии огня. Слëзы с новой силой застелили гетерохромные глаза и устремились вниз; собственные руки, пытавшиеся ранее замести следы слабости рукавом потрëпанной рубашки, закрыли лицо с подоплëкой остаться в этот момент одному, закрыться от мира на минуту. Но тихий шëпот на ухо и тëплые ладони на спине послали волну нежного трепета, удивления и замешательства, которая перекрыла каналы солëной грусти. — Ацуши, успокойся, тихо, — Акутагава, наконец, сам расслабился, не ожидая от себя такой реакции на эмоции мальчика, — Не стоит плакать, ну чего ты? Расскажи мне, пожалуйста, я хочу знать, почему тебе плохо. — Я не хочу, чтобы это лето заканчивалось, — прерывисто, тише шума листвы сказал Ацуши. — Не хочу. — Это настоящая причина? Мы обязательно встретимся следующим, обещаю, оно будет даже лучше предыдущих вместе взятых. — Акутагава стал слегка покачиваться из стороны в сторону: читал, что с психологической точки зрения это помогает успокоиться. К сожалению, в том журнале не было написанно ничего более, и теперь Рюноске старался изо всех сил, чтобы помочь Ацуши без знания банальных основ. Он хотел его успокоить, но у него не было навыка. — Даю слово. Обещаю. — Я боюсь, я не хочу расставаться с тобой, Акутагава! — Переходя на крик, перебил сладкую тишину летнего вечера Ацуши. — Вообще никогда не хочу, понимаешь. Я не доживу до следующего июня, я не хочу в эту серость и бесконечную бесцветность, Рюноске, пожалуйста! — С самым глубинным отчаянием было брошено в обеспокоенное лицо, когда Накаджима ни с того ни с сего разорвал объятия, отнимая руки к себе и отталкивая Рюноске в грудную клетку. Заглядывая в серые глаза, последней прозвучала мольба: — Не оставляй меня, пожалуйста. Шум колëс пришедшего в движение поезда и крики пожеланий встретиться в следующем году сопровождали каждый август их детства — одного на двоих созданного мира, в который оба возвращались в начале июня. Как-то так получалось, что первым всегда уезжал Акутагава: он высовывал руку из общего окна, что было ближе к платформе, улыбался и кивал на все слова Ацуши. Потом по часу рыдал на верхней полке, отвернувшись к стене. — Прости, я не хочу плакать, но я больше не могу. — Всë хорошо. Тебе можно. Нужно выпустить накопившееся наружу, я понимаю. — Нет, ты не понимаешь, Рюноске, ты совсем меня не понимаешь. — Тогда, Накаджима Ацуши, я жду объяснений. Акутагава отстранился от немного успокоившегося мальчика, сев на ранее оставленное место и приготовившись внимательно слушать. — Понимаешь, я... — Смешок. — Не знаю, как тебе сказать. Мне, на самом деле, всë равно, если это лето закончится. Плевать. — Рюноске пытался поймать двухцветный взгляд, ища контакт, но обладатель замечательных жëлто-фиолетовых глаз старательно тому сопротивлялся, смотря куда угодно, только не на Акутагаву. — Я просто не хочу расставаться с тобой. Я живу только летом, здесь и только с тобой. Я не хочу умирать опять. Сердце перевернулось в груди, а в животе неприятно затянуло. Широко распахнутые глаза с длинными ресницами хлопали, открываясь-закрываясь, губы противостояли желанию растянуться в улыбке быстрее, чем до мальчика дойдëт смысл сказанных слов. Он тоже был для Ацуши... жизнью? Бои без правил на подушках в обеденные сонные часы, когда никто из детей не хотел спать подавно, всегда сопровождались разлетающимися во все стороны белыми пушистыми перьями. Щëлочкой света, пробивающейся через не до конца закрытые шторы, в комнату проникали послеобеденные лучи зенитного солнца, показывая мальчикам невидимую при обычном освещении жизнь частичек пыли. Она летала в этом свете, кружилась, закручивалась, когда кто-то из них поддавался соблазну провести по воздуху рукой, меняя направление еë движения. Только они знали, кто ободрал куст смородины у соседей за холмом, только они знали, почему ведро с рыбалки всегда возвращалось мокрым, но без рыбы, Акутагава — уставшим, а Ацуши довольным. Только они знали, где пропадает буйный кот из дома напротив, и почему у них на чердаке. Вся их вселенная строилась на секретах, и сама была скрыта от посторонних глаз. — Кто сказал, что я собираюсь умирать так скоро? — Отразившееся непонимание в недрах сиреневого золота через мгновение сменилось удивлением и после одарило собеседника такой запретной нежностью, под которой даже горячее сердце накалялось до предельных температур, безумно колотясь в груди. Зимние ночи были тëмными, снежными и беззвучными. На улицах не было одиноких весëлых компаний, а в комнате из звуков лишь тихое, мерное гудение настольной лампы и шелест переворачивающихся страниц книги или учебника. Акутагаву всегда грели не батарея и не клубящийся пар над кружкой горячего чая — мысль, что скоро наступит лето, была незаменимым глотком тепла, как если бы мальчик был одинокой звездой, глотающей плазму — составляющее самого себя. Мир, созданный четырьмя детскими руками, тоже был его частью, как и он входил в его состав. Им обоим друг без друга не выжить, Акутагава всегда это знал. Но теперь, чувствуя тепло чужих губ на своих, убедился в очередной раз.