Герб дружбы

             Рене и Мишель приехали в поместье, когда уже начало темнеть. Их встретила жена Мишеля, Каролин, и двое их детей — сын Оливье и дочь Мария. Причём свою дочь Мишель назвал так ещё до того, как выяснил, что является потомком Портоса, чью приёмную дочь так же звали Марией — Марией Сессетой. Кроме того, в пути Мишель рассказал, что, судя по записям в найденном дневнике Портоса, у него всё же родился и кровный ребенок — сын Анри, которого Портос назвал в честь капитана Тревиля.       Поиски части наследия Мишеля решили начать утром, к тому же пережитое за день порядком утомило обоих. Рене проводили в одну из лучших комнат. Он рассматривал стены и потолки с нескрываемым восхищением, удивляясь, как удалось через века сохранить такую красоту. Понимание же того, что пятьсот лет назад по этим коридорам ходил сам Портос, а в этой комнате, возможно, во время своих приездов жил Арамис, приводило Рене в трепет. От переживаний и переизбытка впечатлений ночью он спал как убитый.       Утром Рене первым вышел из комнаты и, пока хозяева ещё спали, решил прогуляться по дому. Картины на стенах, гравюры, старинная посуда. Рене озирался по сторонам, пытаясь представить, куда Портос или его наследники могли спрятать алмаз. Три часа блуждания по дому не принесли результатов. А потому, когда Мишель появился в гостиной, он застал Рене у камина грустного и потерянного.       — В чём дело? — обеспокоился хозяин, думая, что огорчил Рене холодным приемом.       — Мишель… — Рене обернулся. — Доброе утро… — и вдруг отчаянно хлопнул себя по коленке. — Я три часа ходил по вашему прекрасному дому, но не увидел ничего похожего на твою часть Герба!       — Ты три часа ходил, а я несколько недель после того, как нашёл письмо Портоса. — Мишель сел в кресло рядом, и теперь они уже вдвоём грустно смотрели на огонь в камине.       — И что нам делать? — огорчённо вздохнул Рене. — Алмаз не три александритовых виноградины Атоса, его надо умудриться спрятать так, что не найти. А значит тот, кто прятал, отнёсся к этому ответственно.       — Не думаю, что камень спрятан так уж недоступно, — задумчиво произнёс Мишель. — Просто изначально задумывалось, что алмаз может найти только потомок Портоса, а значит, должен быть какой-то знак или признак, который не поймет никто, кроме в данном случае меня.       — Ты прав, — коря себя за приступ пессимизма, Рене согласился с разумным выводом Мишеля. — Но у нас, кроме письма Портоса к детям, нет больше никаких подсказок.       Мишель достал то самое письмо и стал его перечитывать вслух в надежде, что между строк они услышат подсказку. И едва он дошёл до слов Портоса «завещайте передавать это письмо и то, что вам передаст вместе с ним мой поверенный», как Рене вдруг воспрянул:       — А если предположить мысль простую и очевидную, но тем и гениальную?       — Ты о чём? — Мишель озадаченно посмотрел на Рене.       — Портос завещал свою часть Герба дочери и сыну. Алмаз наследникам должен был передать поверенный. А если предположить, что, получив завещанное и поняв, насколько это ценно и важно, дети Портоса предпочли не хранить камень в доме?       — Продолжай… — Мишель начинал понимать, к чему клонит Рене, и готов был признать, что это не лишено смысла.       — Они могли решить, что дом — недостаточно надёжное место для хранения столь ценной вещи. А где в таком случае оставить ценность на хранение?       — Где?       — Да там же, у поверенного! — выдал последний козырь Рене.       Они с Мишелем с минуту ошеломлённо смотрели друг на друга.       — Поскольку ничего другого нам на ум не приходит, — осторожно начал Мишель, — стоит попробовать узнать, кто был поверенным Портоса и найти его потомков. Возможно, мы сможем что-то выяснить.       — В любом случае ничего более умного мы с тобой не придумали. К тому же я чувствую, что твоя часть Герба находится не в доме. Называй это как хочешь — предчувствием, голосом свыше, но что-то мне подсказывает, что нам нужно искать следы поверенного.       — Согласен, — кивнул Мишель и снова впал в ступор.       — Что опять?       — Всё это замечательно. Только где мы будем искать наследников этого самого поверенного? Ничего, кроме дневника и этого письма, что указывало бы на Портоса, я не нашёл, хоть и перерыл весь чердак.       — Это проблема, — согласился Рене.       — Не будем драматизировать ситуацию, — попытался успокоить их обоих Мишель. — К тому же, кто мы с тобой?       — Кто?       — Потомки великих мушкетёров, которые из любых трудностей выходили остроумно и с достоинством. А значит, всё должно получиться и у нас! Пока что судьба только помогает нам — иначе все те совпадения и случайности, что с нами происходили до сих пор, не объяснишь.       — Логике они уж точно не поддаются, — ухмыльнулся Рене.       — С тех пор, как я встретил тебя в самолёте, я уже ничему не удивляюсь. Слушай… — Мишель вдруг повернулся к Рене. — Если мы не знаем, кто был поверенным Портоса, может, попробовать что-то узнать у моего адвоката? А вдруг мне в наследство достались не только дом и тайна Герба, но и поверенный? — рассмеялся Мишель.       — И правда… — Рене поразился, как он сам не додумался до такой простой мысли. — Чем чёрт не шутит. К тому же, всё равно других идей у нас нет.       — Точно. Но для этого нам предстоит снова отправиться в путь. Мой адвокат живёт в Страсбурге. Насколько мне известно, адвокатская контора принадлежит ему на равных правах с партнером — их отцы объединились ещё во времена своей молодости.       — Ну что ж — в путь, так в путь! — воодушевлённо согласился Рене.       Позавтракав и наскоро собравшись, друзья вновь отправились в аэропорт, чтобы спустя ещё пару часов улететь в Страсбург. Перед посадкой Мишель позвонил своему адвокату. Тот посетовал, что не сможет встретить Мишеля и Рене сам, так как в этот момент находится в аэропорту Марселя и не успевает прилететь к их приезду, но обещал попросить своего партнера встретить их. Буквально перед самым вылетом на телефон Мишеля пришло сообщение: «Всё в порядке. Мой партнёр Огюст Лаферет будет ждать вас у стенда «ЭрФранс» в зале прилёта».       

***

             Страсбург встретил друзей метелью. Самолёт сорок минут кружил над аэропортом, прежде чем получил разрешение на посадку. Когда Мишель и Рене, немного замешкавшись при выходе из салона, всё же появились в зале прилёта в условленном заранее месте, думая, что придётся оправдываться перед заждавшимся их партнёром адвоката, то никого там не обнаружили. Постояв минут десять, они уже решили добираться своим ходом, как вдруг услышали позади себя:       — Прошу меня извинить, господа, за опоздание. Метель, пробки.       Друзья обернулись и увидели мужчину лет тридцати пяти-сорока, среднего роста, достаточно крепкой комплекции, одетого в дорогое кашемировое пальто. Его спокойное выражение лица выдавало в нём человека серьёзного и даже немного замкнутого, как показалось Рене.       — Огюст Лаферет. Ещё раз приношу извинить, что заставил вас ждать, — тем же вежливым тоном с тем же серьёзным выражением лица представился встречающий, протянув для рукопожатия руку.       — Рене Эрблес.       — Мишель Третьян.       — Моя машина у входа. Прошу вас. — Лаферет указал в сторону выхода. — К сожалению, из-за снегопада отменены многие рейсы, и поэтому все гостиницы забиты неулетевшими пассажирами. Но вы не переживайте, — тут же добавил он, наткнувшись на озабоченный взгляд Мишеля, — я имею честь предложить вам комнаты в своём скромном доме.       — Вы очень любезны, предлагая ночлег совершенно незнакомым людям, — удивился Рене.       — Мой партнёр попросил помочь вам. А я полагаю, что клиенты нашей фирмы — люди достойные, и потому у меня в мыслях не было допустить в ваш адрес какие-либо иные мысли или предположения.       Благородные слова и мысли Лаферета вызвали неподдельное восхищение у Рене и Мишеля. Переглянувшись, они слегка приподняли брови, тем самым показывая друг другу, что поражены поведением нового знакомого.       Они уже вышли из здания аэропорта и расположились в машине, как зазвонил мобильник Огюста.       — Да, Бланк. Да. Понимаю. Не только там подобная ситуация. Не волнуйся, мы же партнёры, я справлюсь. Да, я их уже встретил. Им повезло — самолёту дали добро на посадку. Сейчас едем ко мне. Хорошо, держи меня в курсе.       Лаферет выключил телефон и, обернувшись к Рене и Мишелю, сидящим на заднем сиденье машины, коротко ответил на их немой вопрос:       — Бланк застрял в Марселе. Нелётная погода. Когда приедет — неизвестно.       Мишель открыл было рот, чтобы задать волнующий его вопрос, но Огюст, словно читая его мысли, продолжил:       — Не волнуйтесь, я сделаю всё, что вам будет нужно. Какой бы ни была ваша проблема, будьте спокойны — мы её решим.       Рене и Мишель вновь переглянулись. Спокойствие и уверенность адвоката удивительным образом передались и им. Возникло поразительное ощущение, что они уже едва ли не раскрыли тайну Герба, хотя на самом деле у них почти ничего не было на руках, не считая двух писем, самого Герба и креста.       — Вы — ясновидящий? — не удержавшись, по-доброму съязвил Рене.       — Просто я знаю себя и свои возможности, — словно не заметив подвоха, сдержанно ответил Лаферет.       — Огюст, в вашем роду не было дворян? У меня ощущение, что я разговариваю, как минимум, с графом, — со всей своей непосредственностью и прямотой выдал Мишель.       Ни он, ни Рене не заметили, как в еле заметном движении взметнулись брови Огюста, словно только что была разгадана его родовая тайна.       — Я думаю, мы продолжим нашу беседу дома за горячим ужином и бутылочкой вина, а не в заснеженном аэропорту, — не ответив Мишелю, произнёс Лаферет, и вскоре машина, тихо урча, двинулась по заметённым снегом улицам Страсбурга.       Спустя два часа они подъехали к дому Лаферета в одном из пригородов Страсбурга. Двухэтажный особняк строгих форм больше напоминал дворец своей изящной простотой, но вместе с тем изысканностью и роскошью. Огюст открыл двери и пропустил гостей вперёд.       Мишель и Рене оказались в огромном холле, широкая лестница по центру которого вела на второй этаж. Справа, судя по всему, располагалась гостиная, слева был виден длинный холл.       — Прошу вас, господа, раздевайтесь, располагайтесь. — Огюст жестом пригласил гостей проходить в гостиную. — Алекс, дорогая! У нас гости! — прокричал он куда-то на второй этаж. — Прошу меня извинить, мне надо найти супругу. Проходите, я сейчас вернусь, — и он стал степенно подниматься по лестнице.       Рене и Мишель прошли в гостиную. Мишель тут же устроился у камина, пытаясь согреть руки, Рене же стал осматриваться по сторонам. Огромные картины на стенах, судя по виду, подлинники фламандских художников, витые подсвечники, камин из малахита с необыкновенной красоты виноградной лозой из кристаллов Сваровски по всей длине окантовки, янтарный столик на резных ножках, кресла, покрытые велюром…       Стоп! Мозг Рене, подсознательно фиксировавший всё, что видели глаза, вдруг замер и, словно перемотав пленку на стареньком DVD, вернулся к камину.       Виноградная лоза…        Рене потряс головой, отказываясь верить во внезапно промелькнувшую в мозгу мысль, слишком уж сказочной она казалась.       — Мишель, — осторожно позвал Рене.       — Да? — Мишель начал потихоньку оттаивать под уютное потрескивание дров в камине.       — Поднимите голову и посмотрите на камин. Только, пожалуй, лучше вам присесть.       Мишель, не дослушав Рене до конца, поднял голову и увидел виноградную лозу. Мишель непроизвольно открыл рот, у него подкосились ноги, и он осел на пол, с грохотом сдвинув стоящее рядом с камином кресло.       — Я же предупреждал вас, сначала бы лучше сели.       Рене и Мишель в четыре глаза таращились на камин, думая об одном и том же, когда со словами:       — Господа, всё в порядке? — на шум в гостиную торопливо вошёл Огюст. — Жена уехала за покупками, обещала скоро быть. Я познакомлю вас, как только она вернётся.       Рене и Мишель, не слыша Лаферета, продолжали сверлить глазами виноградную лозу, словно их взгляды приклеились к ней.       — Господа…       Огюст осторожно потряс Рене за плечо, и тот, наконец, смог оторвать взгляд от стены и посмотреть на Лаферета.       — Извините, Огюст, просто ваш камин…       — Лоза? Это негласный родовой символ нашей семьи. Отец рассказывал, что была какая-то история у нашего предка ещё в XVII веке, когда это изображение было выбрано им для дружеского рисунка.       — Этого просто не может быть, — пробормотал Рене, в то время как Мишель продолжал сидеть с приоткрытым ртом, словно истукан, замерев взглядом на камине.       — О чём вы? Я не понимаю вас. — Огюст переводил взгляд с одного гостя на другого.       Мишель и Рене, не сговариваясь, молча вытащили из карманов письма Арамиса и Портоса и протянули их Огюсту:       — Читайте, — одновременно, так же не сговариваясь, произнесли они.       Лаферет посмотрел на двоих странных месье, взял письма и, устроившись в одном из кресел, стал читать.       Пока Огюст читал письма, на его лице не дрогнул ни один мускул, хотя Рене и Мишель ожидали такого же ошеломляющего всплеска эмоций, какой был при прочтении у них. «Впрочем», — наблюдая спокойствие Огюста, подумал Рене, — «наверное, потомок Атоса и должен быть таким: спокойным, сдержанным, уверенным в себе».       Наконец, Огюст прочитал оба письма и, аккуратно сложив их, поднял взгляд на Рене и Мишеля. В воздухе повисла тишина. Потомки Арамиса и Портоса были готовы услышать слова неверия, подозрительности и предположения о том, что письма фальшивые.       — Вы знаете, господа. Я ведь ждал вас.       Настала очередь Рене шлёпнуться в кресло, чудом не разбив локоть об инкрустированный янтарём столик.       — Да, не удивляйтесь, — продолжал Огюст. — Ещё когда я был маленьким, меня заинтересовала эта виноградная лоза, учитывая, что в нашем роду никто виноделием не занимался, более того, не любители выпить. Разве что бокал хорошего вина за праздничным столом. Поэтому столь необычный родовой знак заинтересовал меня, и во время учёбы в Университете я начал изучать историю своей семьи. Так я узнал, кто я. О том, что Атос, а также остальные мушкетёры были реально существовавшими людьми, я узнал не сразу. Понадобился не один год и не одна сотня перерытых мною книг во множестве библиотек Франции. И я чувствовал, что и у остальных мушкетёров остались потомки. Я был уверен, что однажды встречу их.       — Значит, вы знаете и про Герб Дружбы, — всё ещё находясь в шоке от происходящего, однако утвердил, а не спросил, Мишель.       — Да. Этот Герб упоминается в письме, похожем на ваши. Я нашёл его спрятанным в одну из книг в библиотеке нашей семьи вместе с александритовыми виноградинами. — Огюст так спокойно произнёс последнюю фразу, словно он нашёл что-то обыденное, а не часть многовековой тайны.       — Вы хотите сказать, что уже нашли вашу часть Герба?       Рене казалось, что он сейчас сойдёт с ума от всего происходящего. Мишель икнул. Они даже предположить не могли, что, отправляясь к адвокату Мишеля, вместо алмаза Портоса найдут потомка Атоса, которым окажется партнёр адвоката по бизнесу с его частью Герба Дружбы.       — Подождите, я сейчас.       Огюст с тем же невозмутимым выражением на лице вышел из гостиной, оставив Мишеля и Рене в оцепенении.       Вернулся он довольно быстро, неся в руках листок бумаги и бархатную коробочку. Он положил коробочку на янтарный столик, раскрыл её, и Мишель с Рене едва не ослепли от увиденного великолепия — три крупных александрита, огранённые неповторимым образом в виде идеально гладких горошин, переливались цветами от зелёного к фиолетовому, завораживая и восхищая. Рене тут же достал из дорожного кейса Герб, и когда Огюст переложил александриты из коробочки в углубления на Гербе, крепления защёлкнулись, а камни идеально вписались в предназначенное для них место, как прежде крест.       — Погодите, погодите… — у Мишеля от происходящего начала кружиться голова. — Я, наверное, сплю. Всё это похоже на сон.       — Нет, друг мой, вы не спите. — Огюст продолжал сохранять хладнокровие, так поражающее Рене. — Я понимаю ваше удивление. Но я уже привык ничему не удивляться, к тому же мне явно от Атоса передалось спокойное отношение к сюрпризам жизни, — и Огюст впервые за время их общения улыбнулся. — Вы, наверное, хотите прочитать письмо Атоса?       — Прочитайте его сами вслух, Огюст, — предложил Рене.       — Хорошо, — кивнул Лаферет и развернул листок бумаги, который принёс вместе с драгоценностью.              «Дорогой Виктор, вы прочтёте это письмо, когда проводите меня туда, откуда не возвращаются.       Вы недавно спрашивали меня, почему после отъезда моего друга и вашего дяди я сник и потерял интерес к жизни. Милый мой мальчик…       Вы не заметили этого, но я всё понял. Ведь как ни старался Арамис держаться, я почувствовал холод в моей душе, который означал одно — я вижу своего друга в последний раз.       Арамис приезжал попрощаться. Я это почувствовал сразу, стоило мне увидеть его глаза. И я понял, что скоро настанет и мой черёд. Виктор, простите меня, сын мой, но после смерти вашей матушки я жил только потому, что были живы мои друзья. И вот я понял, что наше время подходит к концу.       Арамис привёз мне то, о чём я вам однажды рассказывал — мою часть Герба Дружбы, который мы придумали ради Арамиса. Почувствовав приближение конца, Арамис решил отдать каждому из нас его часть, чтобы мы хранили их, передавая по наследству.       И вот я завещаю вам, сын мой, нашу часть Герба — александритовый виноград. Знаете, я невольно улыбнулся сейчас, вспомнив удивление моих друзей. А я выбрал виноградную лозу как свой знак не потому, что до встречи с моей любимой Алекс предпочитал дам из стекла, а потому что в моём представлении виноградный стебель прочный как наша дружба с д’Артаньяном, Портосом и вашим дядей, Виктор. Арамис войдёт в историю как один из первых министров Франции, я до последнего вздоха буду помнить друга, первого из нас четверых встреченного мною на жизненном пути. В память о вашем дяде, Виктор, я завещаю вам сохранить камни, сделав всё, чтобы выполнить мою последнюю волю.       А мне только остаётся надеяться, что однажды Герб снова станет единым целым, и его тайна проявится сквозь века — Арамис заслуживает этого. А наши души, наконец, обретут покой.       Не грустите, Виктор. На все воля Господа. Лишь он определяет на этой грешной земле даты нашего прихода и ухода. Я не ропщу и покорно принимаю его волю.       Ваш отец, наместник Андорры, граф де ля Фер.       Р.S. Пока я писал это письмо для вас, сын мой, пришло послание из Парижа. Ещё не открыв конверт, я уже знал, что там.       Арамиса больше нет среди нас.»              Огюст уже давно замолчал, но все трое так и сидели, не проронив ни слова. Первым из оцепенения вышел Мишель.       — Выходит, Атос писал письмо сыну уже после смерти Арамиса.       — Судя по тексту, да, — подал голос Огюст. — Признаюсь вам, как потомок Атоса с момента обнаружения этого письма и камней я считал своим долгом и делом чести выполнить волю предка касаемо Герба. Я пытался разыскать потомков других мушкетёров, но результата не было. И вот вы буквально падаете как снег на голову.       — Хорошо. Что в итоге мы имеем? — немного пришедший в себя Рене посмотрел на Огюста и Мишеля. — Мы нашли друг друга благодаря то ли счастливой случайности, то ли Божьему провидению, у нас есть сам Герб и части Арамиса и Атоса.       — Но мы так и не нашли часть Портоса и ничего не знаем о потомке д’Артаньяна, — грустно вздохнул Мишель.       — Всё впереди, друзья мои, — так уверенно сказал Огюст, что Рене и Мишель почему-то поверили этой уверенности. — Мы найдём и алмаз Портоса, и янтарь д’Артаньяна, и его наследника. Я уверен в этом. Я чувствую.       С этими словами Огюст положил руку на лежащий на столе Герб, и Мишель с Рене, сами не понимая, почему так делают, по очереди накрыли его руку своими.