Сансара

      Кровавая заря окрашивает горизонт, поднимаясь пугающим зрелищем над горной вереницей. Чувствую, как немеют кончики пальцев, и с губ срывается тяжёлый, печальный вздох.       — Напрасно занимаешь голову дурными мыслями, — доносится до слуха, но не оборачиваюсь, зная, что Рэйтан-Шива окажется за спиной. Не могу называть его просто «Шивой», это уж чересчур.       С внутренним любопытством изучаю обстановку: мы сидим на траве подле широкого горного ручья, пока солнце медленно изгоняет туман и прохладу. Вновь земли близ Кайласа — обители Шивы и, видимо, той, в чьём сознании сейчас нахожусь. Мельком замечаю отражение в ледяной воде: тёмные волосы, заплетённые в косу, бордовое сари, украшенное золотой вышивкой, и тяжёлые браслеты на тонких кистях. Меж чёрных бровей красуется бинди, голову венчает многоярусная лалатика с крупными жемчужинами. Каждое её движение грациозно и осторожно, словно не замечает веса всех украшений.       Это уже не Сати, а Парвати. Ощущения другие: она держится свободнее, а мысли кажутся более чёткими. Эта женщина знает себе цену. Проклятие! Побывать сразу в двух ипостасях Дэви! Это же не является богохульством? Но ведь они реальны, обитают где-то вне понимания и приземлённого существования, если верить словам Рэйтана. Но с другой стороны, всё это больше похоже на бред, нежели чем на воспоминания из далёкой прошлой жизни. Голова идёт кругом…       — Поведай, о чём тревожишься, — произносит он, и я, наконец, оборачиваюсь.       Рэйтан-Шива в белоснежном одеянии полусидит на расшитом покрывале, опираясь на локоть. Всё те же золотые украшения и божественная аура, от которой у меня возникает рой мурашек. Он, по сравнению с прошлым видением, кажется несколько иным, более отрешённым и величественным, словно ему открылось многое, неизведанное ранее. Замечаю, что подле него вьются змеи, и тут же хочется бежать со всех ног, но тело неподвижно и сдержанно. Правильно, она-то привыкла, а я?..       — Горизонт будто залит кровью. Все опасения о демонах окажутся истинными, скоро разразится битва, — проговариваю от лица Парвати. — Ты не можешь не чувствовать, как дрожит воздух, предчувствуя беду.       Мне доступны её чувства, и кажется, что атмосфера пронизана волнениями, словно мир беззвучно кричит о надвигающейся буре. Ярко-багряное зарево добавляет смятения, заставляя напряжённо всматриваться вдаль, ожидая, что вот-вот появится демон, способный сокрушить вселенную.       — Не нам судить о решениях, принятых другими, — размеренно произносит Рэйтан, протягивая руку к змее. Та тут же устремляется к нему, оборачиваясь вокруг кисти, подобно браслету. — Если великий мудрец посчитал, что простой смертный достиг просветления и ему положено величайшее благословение, значит, так оно и есть. Нет смысла говорить о былом и представлять, что будет позже, когда есть сейчас. Это важнее всего.       Парвати склоняет голову, и я ощущаю, как тревога в её сердце постепенно становится покорнее, тише. Она в совершенстве умеет сдерживать свои чувства и мысли, не позволяя им отображаться на лице и в движениях. Я готова преклоняться ей за такие способности.       Она отворачивается, собирая разложенные перед ней связки книг. Всё будто пронизано особой магией, мне недоступной. Парвати, собрав книги, поднимает на миг взгляд к небу, где восходит солнечный диск, а его лучи прорезают облака, объявляя начало нового дня. Роса собирается на высоких стеблях, пробуждаются птицы, и лишь величественная фигура позади совершенно не трогается происходящим, как и та, в чей разум меня занесло. Сколько раз они так уже встречали рассвет — не ведаю, да и навряд ли когда-либо узнаю.       — Если устала, то можем вернуться, — предлагает Рэйтан-Шива, вставая. Он подходит ближе и кладёт ладонь на плечо Парвати, чуть сжимая его.       — Ничуть, — прижимается щекой к руке, улыбаясь. Безмятежное счастье окутывает меня, заставляя утопать в нежности и преданности, которыми пронизана вся душа Парвати.       — Всё ещё переживаешь? — учтиво спрашивает, но я различаю едва уловимые нотки лукавства. Неужели происходящее действительно напоминает ему шутку? Несправедливо как-то.       Парвати поднимается и аккуратно убирает с его лица прядь волос, чуть прикасаясь к шее.       — Если Вамадэва просит меня оставить терзания, я поступлю именно так. Однако позволь быть честной, — просит она, на что Рэйтан-Шива кивает. — Замыслы, сокрытые в сердце, не всегда совпадают со словами и улыбками. Каждого из нас наполняют внутренние метания, способные приобрести разрушительную силу и для самого себя, и для остальных. Теперь же скажи мне: чем может быть наполнен тот, кто всю жизнь слышал лишь насмешки и получал осуждающие взгляды?       Рэйтан-Шива внимательно слушает её размышления, но ни одна эмоция не отображается ни в глазах, ни в мимике. Бесстрастен и холоден, словно выточен изо льда. Теперь понимаю, что имел в виду Рэйтан, когда говорил, что ему подобает быть сдержанным и отрешённым. Змея на его руке плавно ползёт на шею, оборачиваясь подобно ожерелью, и я невольно хмыкаю: ни одно изображение в точности не сможет передать этот ореол божественности и непостижимости.       — Мне не следовало придавать словам тон осуждения, — извиняется Парвати, глубоко кланяясь и замирая в покорной позе. — Прошу простить за грубость и поспешность суждений.       Отрывистый смех разбавляет тишину, однако дэви не спешит выпрямляться или поднимать глаза.       — Ты была честна, а за это я не смею злиться. — Он осторожно берёт её за локоть, вынуждая заглянуть в глаза. — Твои замечания справедливы, и, возможно, слова окажутся пророческими, но мы не можем обсуждать и уж тем более осуждать прочих за их поступки и решения. Вот что я хочу донести до тебя.       Парвати разглядывает змею, скользящую по его плечам, пытаясь подобрать правильные слова:       — В моих помыслах не было оскорблять кого-либо, лишь размышления, на которые меня навела алая заря. Уже седьмая подряд.       Рэйтан-Шива кивает, но молчит и, взяв Парвати под руку, бредёт вдоль ручья в абсолютной тишине. Она не спорит и не настаивает, принимая и понимая его желание казаться отрешённым. А я… Не разделяю подобных мыслей.       Их разговор навевает мне воспоминания о древней поэме «Дэви-махатмья», которая считается самым главным текстом в шактизме. Согласно легенде, древний демон-асура Махишасура принёс бесчисленное количество бед на головы прославленных дэвов. Происходил он от союза мужчины и проклятой женщины, обречённой перевоплощаться в буйвола. А раз Парвати говорит, что насмешки сыпались на голову, значит, Махиша тоже был оборотнем и, скорее всего, чувствовал себя одиноким. С трудом припоминаю, что этот демон занимался долгой медитацией, желая достичь единения со вселенной, и даже преуспел, раз Шива упоминал благословение. Точно! По тексту сам Брахма спустился к Махише и сделал его бессмертным, чего и добивался демон. Тогда-то он и принялся разрушать небеса и смог одолеть многих богов, после чего они обратились к Парвати за помощью.       Осознание окатывает меня точно ледяной водой. Проклятие, Вайш! Вот куда ты решил меня отправить: к истокам появления Дурги и Кали? В жизни не поверю, что эта сдержанная и беспристрастная женщина способна впасть в ярость и безумие. И раз она говорит так открыто о возможной беде, значит, Махиша уже начал проявлять свой буйный нрав и показывать истинное лицо. Тогда почему они так спокойны?! А мне точно всё это дозволено видеть и знать?..

***

      Сознание перемещается в другое место: высокий свод пещеры, каменные кровати, поверх которых лежат шкуры, и тяжёлое ощущение рока. Парвати сидит в позе лотоса, будто только что закончила медитацию, и отрешённо смотрит на сложенные подле неё предметы, которые я отлично помню из курса университета.       Палица, дарованная Индрой, золотой диск Вишну, лук со стрелами, что не знают промаха, изогнутый меч и трезубец, принадлежащий Шиве, — всё это то оружие, что боги отдали Парвати, дабы она защитила их от нашествия демонов.       Она тяжело вздыхает и отворачивается, поглядывая на развалившегося у входа в пещеру исполинского льва — верного друга и преданного вахану. А раз он здесь, значит, Парвати уже обретает лик Дурги. Странно: никаких изменений в теле или новых ощущений не испытываю, кроме глубокой тоски. Богиню наполняет такая покорность судьбе, что невольно восхищаюсь её величественным спокойствием. Она больше не облачена в тяжёлое сари и только минимум украшений покрывает тело, однако даже в таком слегка растрёпанном виде ей удаётся казаться самим совершенством, о чём могу судить из отражения на зачарованном арси.       Отмечаю, что местность ничем не похожа на привычный и знакомый Кайлас, а значит, Махиша уже изгнал богов из их обителей и вынудил скрываться. Не могу припомнить, куда именно отправились Шива и Парвати, да и не особо уверена, что нам об этом рассказывали на занятиях, или я не особо вникала. Кто же мог представить, что спустя всего парочку лет мне удастся побывать в Индии и узреть сокрытое?       Мои размышления прерываются приходом Рэйтана-Шивы, который присаживается напротив жены и берёт её ладони в свои. Он молчит, распознавая все чувства без лишних слов, и я ощущаю, как приятное тепло слегка покалывает пальцы и устремляется прямо в сердце. Словно пытается сказать: «Я рядом. Всегда».       Не знаю, сколько проходит времени, но Парвати медленно убирает руки, чуть щурится, прислушиваясь к внутренним ощущениям и произносит:       — Уже полночь, пора. — Она встаёт и, заглянув в глаза Махадэвы, просит: — Я спущусь с горы на льве в сопровождении восьми девушек. Ничего больше. Мне не нужны роскошные проводы, подобные четверти свиты Индры.       Мысленно благодарю дотошного преподавателя за подробную лекцию о шактизме и его истоках — теперь хотя бы могу связать события в логическую цепочку. Отпор беснующемуся Махише решил дать сам царь богов Индра, но потерпел поражение, после которого дэвы и забили тревогу. Положение их ухудшалось с каждым днём, пока предводитель залечивал глубокие раны и не мог сразиться вновь.       Меж тем Рэйтан-Шива усмехается, прикасаясь к её щеке:       — Пускай эти пещеры станут свидетелями моих слов и мыслей, но та сила, которую ты в себе скрываешь, превосходит и великого. Запомни: никто и никогда не сравнится с тобой.       Парвати лукаво улыбается:       — Нельзя так принижать достоинства Шакры. Совсем недавно с чьих-то уст срывалась просьба не обсуждать прочих за спиной.       Рэйтан-Шива покорно склоняет голову, выражая полное раскаяние, однако мне кажется, что он сказал правду. В конце концов, тот же Индра подговорил всех остальных высших богов отправиться на поклон к Парвати, умоляя её присоединиться в битве против асур. Они признали, что без её могущества им не выстоять против ужасной армии демонов и их предводителя, а она, видимо, уже дала согласие. Сложно представить её внутреннюю борьбу, при которой приходится становиться кем-то иным, открывая всем свою душу.       — Я — это ты, и все мысли, чувства, страдания — всё едино для нас, — проговаривает Рэйтан-Шива, заправляя ей за ухо лотос. — Обещаю, что буду рядом и никогда не оставлю более в одиночестве.       Порывистые объятия выдают все чувства Парвати, и от этой сцены мне становится неуютно. Это их момент единения, наполненный сокровенными мыслями и желаниями, которые только могут быть у близких людей. Тепло тел, слегка учащённое сердцебиение и дыхание, опаляющее открытую кожу — слишком личное. Пытаюсь абстрагироваться, как видение расплывается.

***

      Металлический привкус наполняет рот. Повсюду трупы и бушует пламя, норовя ужалить кончики пальцев. Ритм сердца слышен в ушах, а кожа каждой из десяти рук покрыта кровью. Дурга. В какой именно момент Парвати позволила своим силам пробудиться — мне неведомо, но теперь это совершенно иная сущность. Сила и ярость бушуют в ней, заставляя продвигаться вперёд, сражаясь с каждым, кто рискнёт появиться на пути.       Булава крушит уродливый череп очередного азура, а меч пронзает плоть, падающую к ногам свирепого льва, чьи зубы рвут демона на куски. Со всех сторон слышатся крики и сверкают оружия, наполняя округу дурманящим запахом крови. Взмах руки, и паукообразное существо падает, испуская последний вздох. Дурга натягивает тетиву, запуская стрелу прямо в глазницу командующему войском врагов.       Никогда прежде не ощущала такого прилива сил: она рубит, кромсает асур на куски, преисполненная жаждой справедливости. Свирепость и мощь руководят ею, заставляя совершать возмездие. Вспоминаю, что Дурга — ещё воплощение равновесия, а значит, дэвы и асуры должны быть квиты во всех выпадших страданиях.       Вдруг раздаётся протяжный крик, и боковым зрением Дурга замечает, как обессиленно падает на землю поверженный мелкий божок из свиты Шивы. Кровь бешено пульсирует из раны, унося его жизнь. Богиня оборачивается: только сейчас видит весь масштаб битвы и потерь. Смерть — она повсюду: в изувеченных телах, оторванных конечностях и десятках отрубленных голов. Зловещий рык срывается с губ Дурги: она помнит каждого, кто решился присоединиться к Гана-дэватас, а теперь большая часть из них повержена или ранена от рук свирепствующих демонов. Они разрывают тела на части, упиваются и облизываются кровью и пренебрежительно отпихивают покойных, ступая по ним, словно те — ничто. А над всем этим безумием на высоком утёсе возвышается довольная фигура Махиша, предвкушающего победу.       Ощущаю, как Дурга дрожит, месть и гнев захватывают её нутро всё сильнее и сильнее, наполняя и меня теми же чувствами. Сквозь пелену гари она едва различает битву, гремящую вокруг. Не видит Шивы и других богов, кои отправились вместе с ней на решающее сражение. Не слышит ничего, кроме стонов умирающих и задыхающихся. Боль и смерть наполняют её. Они разрушают, не позволяют сдвинуться с места, заставляя слушать шёпот, умоляющий сдаться, повиноваться и признать свою слабость пред ликом великого демона-асура.       — Никогда, — проговаривает Дурга, распрямляясь и прикусывая до крови губы. — Ни за что.       Буквально осязаю, как что-то тёмное, пугающее зарождается в её груди. В этот же миг меня саму внутри разума Дурги начинает трясти, будто эта же тёмная сила питает и толкает к сражению. Клянусь, что никогда прежде не была настолько сильной, как сейчас, и дело вовсе не в сознании Непобедимой.       В голове чётко формируется представление, что надо делать дальше. С пальцев дэви стекает кровь сотни демонов, но все они не сравнятся с головой Махишасуры. Только тогда, когда она самолично отрубит её, справедливость будет восстановлена. Повинуясь бессловесному приказу, лев в пару прыжков преодолевает кишащее трупами расстояние, и Дурга оказывается за спиной хохочущего предводителя демонов. Он лениво оборачивается, не принимая её за противника, и насмехается:       — Как же слабы оказались дэвы, раз отправили на верную смерть женщину, пускай и красивую. Быть может, переменишь сторону? Или предпочтёшь умереть вместе с этой сворой неудачников?       Он заходится очередным приступом хохота и не замечает перемен, захвативших Дургу. Ощущаю, как гнев выжигает все чувства внутри, питая тело лишь яростью и жаждой расправы. Она становится иной — той, в которой нет ничего кроме пустоты. Она — есть смерть, конец всему сущему. Но в то же время чётко чувствую и жажду жизни. Кали. Она наполнена всем сразу. Меня раздирает агония, органы будто выворачиваются наружу, и я кричу во весь голос, сотрясая землю и небеса. Кости трескаются, кожа покрывается волдырями, а тело изгибается под невообразимыми углами — или это только происходит в моей голове? Вижу, как асур лениво отмахивается от павшей на колени богини и не замечает её преображения. Лев отходит назад, жалобно поглядывая. Он словно жаждет помочь, но боится подойти. Тысяча иголок одновременно вонзается в плоть, щёки пылают, как жаровня, всё медленно плывёт перед глазами, оставляя внутри только клокочущую ярость. Злость поглощает меня, пробуждая, наконец, мощь Кали.       В один рывок она оказывается рядом с асуром и перебрасывает его через плечо, словно пушинку. Ошеломлённый Махиша отползает подальше и с ужасом смотрит на преобразившуюся дэви. В его глазах ясно вижу наше отражение: волосы развеваются по ветру, кожа отливает синевой, а во лбу сияет третий глаз. Только сейчас понимаю, что вижу иначе, но мысль быстро исчезает из разума, словно всё так, как и должно быть. Дурнота отпустила, и сейчас я чувствую себя как никогда лучше. Замечаю, что рук теперь всего четыре, но их сила способна сокрушить землю и раскрошить скалы. Кали перехватывает меч, висевший на поясе, и вальяжно приближается к демону, скалясь. Он поплатится — я знаю. Шаг за шагом асур жмётся к краю обрыва и, только когда ступать больше некуда, отчаивается вступить в бой.       Его сабля направлена прямо в сердце Кали, но она отскакивает в сторону, крутанувшись, и бьёт мечом, задевая плечо Махиши. Рык вырывается из его рта, вынуждая отступить и двигаться теперь осторожнее.       — Так вот почему тебя призвали, — шипит он, зажимая рану. — Ты — само воплощение гнева. — Асур заходится смехом. — Быть может, всё же договоримся? Сколько всего мы можем сотворить вместе.       Кали молчит и медленно наступает. Чувствую, как её раздирает месть и жажда расправы, но она держится, изматывая противника. Слова пробуждают бешенство, рука до боли сжимает клинок. Искры вылетают при каждом ударе, а ноги движутся в бешеном ритме танца смерти.       — А неплохой всё же ход у дэвов: сражаться будешь ты, сгорать от гнева тоже тебе, а победу они присвоят себе, — проговаривает Махиша, пытаясь воздействовать на неё, и совершает обманный выпад влево. — Это же так не справедливо…       Договорить он не успевает. В один миг Кали налетает на него, подобно буре, отражает взметнувшуюся саблю и, молниеносно развернувшись, отрубает ему голову. Кровь бешено пульсирует из тела, скапливаясь огромной лужей у ног Кали. Она скалится и наступает на труп. В груди трепещет удовольствие: асур повержен, и я сама не скрываю внутреннего ликования, преисполненная праведным гневом. Дэви джи подходит к краю обрыва и высоко поднимает голову Махиши, оглушительно крича. От мощи её голоса оставшиеся демоны обращаются в прах, разносясь тут же по ветру.       Восторг захватывает толпу победителей: их кошмар завершён и нет больше злобных асуров. Теперь они могут вернуться домой. Я утопаю в их эмоциях, но в груди всё ещё горит гнев. Он не знает предела, а горы трупов под ногами напоминают о напрасных смертях. Дыхание учащается, мысли в голове путаются. Запах смерти кружит голову, заставляя предвкушающе улыбнуться. Там, где есть смерть, есть и начало чего-то нового. Там же есть и я. Кали.