Said things

Стопки документов прокрывают стол. Их так много, что ей кажется, что она может соорудить подобие башни и замуровать себя в ней на ближайшую вечность.    Настойчивый звонок телефона разрывает тишину, заставляя вздрогнуть. Ей даже не нужно смотреть на экран телефона, чтобы понять, кто именно ей звонит.   Тяжелый вздох хоронится в центре груди.   В третий раз за последний час.   Знакомить его с маггловской техникой было не лучшей идеей.   — Да, Тео, — выдыхает, зажимая телефон подбородком, параллельно сортируя лежащие на столе листы. — Ты звонил минут пятнадцать назад. Есть что-то принципиально новое, что ты хочешь мне рассказать?   Она не видит его сейчас, но почему-то знает, что он улыбается. Его всегда забавляло, как она злилась.   «Когда возмущаешься, ты похожа на обозленного карликового пушистика», — сказал он ей как-то, когда она отчитывала его за какую-то мелочь. Тирады и нравоучения не действовали на него так, как на мальчишек. Как будто у него с рождения был выработан иммунитет.   — Все еще восхищен тем, как работает эта штука, — слышит она его переполненный восторгом, немного искаженный динамиком голос. Она не знает, как часто он повторял ей это. Наверное, каждый раз, когда звонил. — Не понимаю, как это возможно без магии. Магглы гении.   В некоторые моменты Гермионе казалось, что она встречается с ребенком. Она не знала никого, кто настолько любил жить и искренне восхищался каждой мелочью. Иногда это вызывало недоумение. Но его непосредственность и интерес ко всему новому было именно тем, что ее спасало. Что вдыхало в нее жизнь. Словно он был воздухом, а Гермиона спущенным шариком. Без него после войны она бы больше не смогла взлететь.   Она пытается вчитаться в косые строчки на пожелтевшей бумаге. Он молчит. Гермиона уже собирается положить трубку и поставить телефон на беззвучный режим, когда брошенные им слова заставляют сердце остановиться.   — Я люблю тебя.   Она выпадает из реальности настолько, что случайно задевает локтем банку с чернилами, которая растекается по столу, пачкая несколько листов.   Это похоже на катастрофу.   Но настоящая катастрофа происходит в ее грудной клетке после этих слов. Они еще не признавались в этом друг другу.   — Что…   — Ты спросила есть ли что-то принципиально новое, что я хочу тебе сказать. Так вот, это именно это, — она молчит, чувствуя слишком много.   В этом был весь Тео. Первый снег в начале ноября, разбавляющий серость чистотой. Теплые летний дождь после засухи, который не обещали. Растворяющаяся на языке сладкая конфета Бэтти Боттс, когда был уверен, что попадется ушная сера. Вещи, которые нельзя предсказать, но которые всегда отдаются в теле теплом.   — Думаю, я позвоню тебе еще несколько десятков раз, чтобы сказать это. Ведь это именно то, зачем придумали эту маггловскую штуку, верно? Говорить любимым, что любишь их, пока они не устанут это слушать. А, ну и чтобы просить купить что-то вкусное к ужину. Если ты не принесешь сегодня те вкусные тянучки, я не пущу тебя в дом.   — Тео…   — Да, я знаю, что от них портятся зубы. Но мы ничего не скажем твоему отцу. Тем более, он оценил их состояние, и…   — Тео… —  вновь перебила она, чувствуя, как учащенно билось сердце. В глазах стояли слезы и несколько, проехавшись по щекам, упали на пожелтевшие листы. Чертовы документы. — Я… Я тебя тоже.