Said things

Холод металла обжигает ладонь. Ветер заплетается в волосы. Гермиона отсчитывает секунды для того, чтобы окончательно решиться.   Она так долго мечтала об этом. Так долго хотела вернуться, тратя силы на то, чтобы починить маховик. Так хотела быть полезной друзьям. Но сейчас медлит, надеясь и одновременно боясь нанизаться на его взгляд в последний раз. Раньше холодный, теперь теплый. Как запаянный в зрачки растопленный лед.   Она знает, что будет помнить его до конца жизни, как тысячу других связанных с ним мелочей. Воспоминания, не имеющие смысла. Похожие на оставленные на памяти шрамы.   То, как он сжимал губы, когда ему что-то не нравилось. Язвительные комментарии, к которым у нее развился иммунитет. Ямочку на щеке, появляющуюся в редкие моменты, когда он улыбался. Всегда не застёгнутую верхнюю пуговицу рубашки, которую пальцы чесались застегнуть (возможно, она бессознательно всегда мечтала до него дотронуться, чтобы убедиться настолько ли он холодный, каким хочет казаться). Привкус единственного и катастрофически неправильного поцелуя на губах одним вечером, ощущающийся слишком правильно. Отдающий мятой. Он любил пить мятный чай. Она тоже. Но больше не сможет сделать даже глоток.   Гермиона знает, что медлит, чтобы увидеть его в последний раз, и это желание иррационально. Все равно, что подносить руку к костру и наблюдать за тем, как обугливается кожа. Тем не менее, она ждет, зная, что у него скорее всего хватит сил на то, чтобы сдержаться и не выйти из дома проводить. И это почему-то не защищает, а ранит. Она бы предпочла другую боль.   Гермиона тяжело вздыхает, находя в себе остатки решимости. Поднимает руки, чтобы надеть маховик на шею, когда россыпь шагов за спиной заставляет ее замереть.   Она оборачивается.   Взгляды сталкиваются.   И мысль, что он все-таки вышел, греет и ранит одновременно.   Гермиона гладит взглядом его лицо, стараясь запомнить черты, зная, что больше никогда не увидит. Руки начинает бить дрожь. Это больнее, чем она ожидала. Чем в принципе могла бы себе представить.   Регулус грустно улыбается. Он делал это так редко, что эта улыбка может служить прощальным подарком.   «Прихвати с собой, это все, что я могу тебе дать».   Еще один шрам.   Спасибо.   — Было честью познакомиться с тобой, Гермиона Грейнджер.   В грудной клетке саднит так, что хочется разреветься. И это то, что она делает, потому что чувствует, как соленые дорожки скатываются по замершим щекам. Ветер вгрызается в кожу.   — Я… — начинает Гермиона, и он качает головой, останавливая ее, зная, что она хочет сказать.   Слова, не имеющие смысла.   Которые не произнести вслух.   Которые противопоказано говорить тому, с кем жестокое время разделит тебя на несколько десятилетий.   Она заставляет себя улыбнуться в ответ. Наверное, выходит нелепо.   «Не знаю, кто ты такая, но ты отвратительная лгунья», — фыркнул он, когда она при первой встрече, боясь поделиться какой-то важной информацией, врала ему о будущем.   Она была открытой книгой. Гермионе хотелось, чтобы она осталась его самой любимой. Как «История Хогвартса» или «Квиддич с древности до наших дней». Он рассказывал, как любил их перечитывать.   Она делает резкое движение, боясь, что не выдержит. Что останется.   Цепочка касается шеи, почти разъедая кожу.   — Для меня тоже было честью с тобой познакомиться, — бросает она напоследок, когда пространство проглатывает ее.   Он остается один и вглядывается в пустоту.