Said things

 Часы отмеряют время, раздражающе тикая. Она ненавидит их, как и этот гостиничный номер. Все здесь изношенное и прохудившееся. Вторит ей самой.   Быть тут в одиночестве невыносимо. Словно она отбывает наказание. Он, нужный всем на этой планете, как всегда, опаздывает, и ощущение собственной никчемности проходится по сердцу наждачкой. Возможно, он не придет вовсе. Наверное, это было бы лучшим исходом для нее, но она все равно ждет. Они не виделись две недели и от желания его увидеть что-то внутри саднит. Иногда это досаждает больше горящей на коже метки.   Она слышит звук аппарации. Сердце ударяется о грудную клетку, почти оставляя синяк.   Проходит несколько секунд прежде, чем они притягиваются друг к другу противоположными зарядами. Она врезается в него, подбегая, забывая о гордости. Его губы накрывают ее, и все вокруг исчезает. Выжигающая все на своем пути война, ожидания семьи, взваленные на нее обязательства.   Пальцы тянутся к горлу его свитера и тянут наверх, чтобы его снять, от чего очки чуть не падают на пол. Она дрожащими руками возвращает их на место, боясь, что иначе он не сможет ее рассмотреть.   Он пахнет хвоей, сыростью, ноябрем и отчаянием. Чем-то недоступным. Горчащим на языке. Как мятные конфеты, которые мать в детстве запрещала есть, пряча на верхние полки шкафа.   — Даже от них портятся зубы, — говорила она. Так, что она мечтала попробовать хоть одну, несмотря на горечь.   Сейчас, крадя с его губ очередной поцелуй, забирая сладость, Пэнси почти не боится выжигающей горечи, которую почувствует потом. Закаленная с детства. Даже это лучше, чем ничего.   Он пытается остановить ее отчаянные движения. Перевести их во что-то более медленное. Нежное. Доказать, что он не исчезнет через минуту. Что у них было еще немного времени. Он проводит кончиками пальцев по плечам, опускаясь ниже, задевая метку, но, как всегда, не концентрирует на ней внимание, будто она была ничего не значащим пятном. Чем-то инородным, что не имело к Пэнси отношения, оказавшись на ее теле по ошибке.   — Это не твой выбор, Пэнси. Я знаю, — сказал он ей когда-то твердым голосом, веря ей и в нее больше, чем кто-либо на свете, заставляя почувствовать в горле ком.   Мальчик, согревающий всех теплом. Мальчик, вселяющий во всех надежду. Мальчик, которые принадлежит всем, но никогда не станет ее.   Пэнси старается не думать об этом. Не задавать лишних вопросов. Потому что эта правда бьет больнее Круцио Волдеморта.   Он никогда не будет ее.   Наверное, именно это позволяет ей каждый раз не закричать, а выдохнуть слишком тихое «останься». Одними губами. Так, что он никогда не слышит.   Когда он уходит, и она снова остается в этом номере совсем одна, Пэнси прекрасно знает за что отбывает здесь наказание.   Саднящие в груди чувства были достаточным преступлением.