Said things

Шелест разбивающихся о берег волн пролазил в комнату через приоткрытое окно. Сквозняк изводил висящие шторы, заставляя их замирать в воздухе парусами, и ей было жаль, что комната, в которой она находилась, не могла превратиться в корабль, чтобы увести ее от всего. Было холодно, но Гермиона не находила в себе сил на то, чтобы встать и закрыть окно, продолжая лежать на стареньком диване, пытаясь игнорировать сковывающую тело прохладу. Будто только физический холод мог отвлечь ее от режущих сознание мыслей. Но даже это не работало. Он касался каждой мысли. Подминал ее под себя. Она пыталась думать о мальчиках, доме, долге и войне, но каждая мысль предательски вела к нему, словно он был их чертовым заклинателем, заставлял их вести к себе под Империо. Было в нем что-то от темной магии, иначе нельзя было объяснить эту тягу. Щемящую потребность его увидеть, коснуться, сказать хоть что-то, чтобы заткнуть говорящую пустоту, не давая себе заполнить ее ненужными признаниями. Это был временный человек в ее жизни, сжалившийся над ней и решивший ей помочь (скорее желающий побыстрее от нее избавиться). Она должна была держать дистанцию. Возможно, быть благодарной. Но чувства, сжимающие грудную клетку, едва было возможно назвать лишь благодарностью. Их было так непозволительно много, что они переполняли ее, грозясь пролиться в любой момент, словно она была переполненным графином, до которого стоило только неосторожно дотронуться. Невыносимо. Она так устала. Так хотела и так одновременно боялась вернуться, что это почти убивало. Поиски ответов не заканчивались успехом. Книги не помогали. Все еще сломанный, поймавший ее в ловушку маховик так и покоился на столе. С каждым днем она все больше прикипала к этому месту. Врастала в него с корнем. Так, что мысль, что она не сможет вернуться обратно, посещала ее голову все чаще. Вместе с другой. Более опасной. Что она просто не захочет это сделать. Слезы, как всегда, стояли в глазах, когда протяжный скрип двери коснулся ее затылка, заставляя замереть всем телом. Она решила не показывать, что не спит и не оборачиваться, боясь очередного диалога на грани. «Сейчас он уйдет, сейчас уйдет», — думала она про себя. И эта мысль отдавалась в ней смесью облегчения и горчащего на языке сожаления. Смесь, существование которой ей до этих пор казалось невозможным. Осторожные шаги, вопреки ее ожиданиям, разнеслись по комнате. Сквозняк резко прекратился, когда он, подойдя к окну, тихо закрыл его. Стало тепло. Даже жарко. Но она не была уверена, что это было связано с покинувшим комнату морским бризом. Сердце замерло, когда она услышала приближающиеся к дивану шаги, почти с силой зажмурив веки, как ребенок, притворяющийся, что спит. Думающий, что исчезает каждый раз, когда закрывает глаза, вычеркивая себя из реальности. Половицы снова жалобно всхлипнули. Она чувствовала на себе его взгляд, боясь пошевелиться. Он наклонился, стараясь рассмотреть ее лицо, и его дыхание обожгло ее скулу. «Он поймет, что она спит, и уйдет», — подумала она снова. Все вокруг замерло. Она слышала, как он дышит. Почти чувствовала его тепло и больше всего на свете хотела развернуться. Его пальцы нерешительно коснулись ее головы, в эту же секунду пропадая, словно она была обжигающим раскаленным углем. Огненной саламандрой, сбежавшей из камина. Еще одно более уверенное касание у макушки. Он едва ощутимо коснулся спутанных прядей, снова заставляя все внутри нее замереть. Снова расплакаться, только теперь от этой нежности, которая должна была остаться незамеченной. Она не должна была стать ее свидетельницей. «Обернись, обернись и покажи, что ты не спишь, пока не поздно», — пыталась заставить себя Гермиона, но не могла лишить себя этих прикосновений. Ей казалось, что никто никогда не касался ее так трепетно. Так бережно. Касание оборвалось. Она почти обернулась, чтобы жалобно умолять его коснуться себя еще раз. Выставить себя жалкой лгуньей. В их случае почти преступницей. Она прекрасно знала, что не имела права знать об этом. Гермиона уже приготовила себя к очередному скрипу двери и его уходу, когда едва различимый шепот ударил куда-то в спину. Он прошептал это себе. Она не должна была услышать это. Эта правда не предназначалась ей, но коснулась ее, проходясь по телу тысячей бритв вместе с мягким согревающим трепетом, на который она не имела права. — Я все чаще хочу, чтобы этот чертов маховик так и остался сломанным. Дверь осторожно захлопнулась, словно он бежал от себя, а ее сердце, кажется, так и не начало биться.